Alter Ego человека есть не что иное как его излюбленное представление о себе. Зеркало моего номера в парижском отеле «Виндзор» отражало мой излюбленный образ — симпатичного молодого пилота престижной авиакомпании с открытым и честным лицом, широкоплечего и чрезвычайно стильного. Скромность к числу моих добродетелей не принадлежит, а в те времена и добродетель к числу моих добродетелей не принадлежала.

Удовлетворившись своим обликом, я подхватил сумку, покинул номер и через пару минут уже стоял перед стойкой консьержа.

— Доброе утро, капитан, — тепло улыбнулась девушка. Шевроны на моём кителе говорили, что я всего лишь первый офицер, поэтому в лучшем случае второй пилот, но таковы уж французы: переоценивают всё на свете, кроме своих женщин, вина и искусства.

Подписав счёт отеля, который она пододвинула мне через стойку, я намылился прочь, но тут же, спохватившись, снова обернулся к ней, вынимая из внутреннего кармана кителя чек на зарплату.

— Ах, да! Не могли бы вы обналичить его? Ваша парижская ночная жизнь совсем меня разорила, а домой я попаду только через неделю, — горестно усмехнулся я.

Взяв чек Pan American World Airways, она взглянула на цифры.

— Конечно, можем, капитан, но на такую большую сумму мне сначала нужно получить одобрение менеджера, — она на минуту зашла в кабинет позади стойки и, появившись оттуда с приятной улыбкой, протянула мне чек для подписи.

— Как я понимаю, вам нужны американские доллары? — и, не дожидаясь ответа, отсчитала 786 долларов 73 цента. Две купюры по 50 долларов я отодвинул обратно.

— Буду искренне благодарен, если вы уладите дело с нужными людьми, раз уж я был настолько безалаберным, — улыбнулся я.

— Конечно, капитан! — расцвела она. — Вы очень добры. Мягкой посадки. Пожалуйста, останавливайтесь у нас снова.

Я добрался до Орли на такси, велев водителю притормозить у входа Trans World Airways. Обогнув билетную кассу TWA в вестибюле, я предъявил контролёру TWA свою лицензию FAA[1] и удостоверение Pan Am.

— Так, первый офицер Фрэнк Уильямс, следующий в Рим транзитом без оплаты, — возгласил он, сверившись со списком. — Есть такой. Заполните это, пожалуйста, — и вручил мне знакомый розовый бланк для персонала, летящего за счёт авиакомпаний.

Вписав нужные сведения, я подхватил сумку и направился к стойке таможни с табличкой «Только для членов экипажа». Начал поднимать сумку на стойку, но инспектор — морщинистый старик с редкими усиками — узнав меня, дал знак проходить.

Когда я уже направлялся к самолёту, рядом пристроился какой-то парнишка, с нескрываемым восхищением уставившийся на мой мундир с блестящими золотыми шевронами и прочими финтифлюшками.

— Вы пилот? — поинтересовался он с явным английским акцентом.

— Не-а, такой же пассажир, как и ты. Пилот я только в Pan Am.

— На семьсот седьмых?

— Раньше, — покачал я головой, — сейчас — DC-8.

Люблю подростков: они напоминают меня самого всего лишь пару лет назад.

Как только я поднялся на борт, встретившая меня стюардесса — привлекательная блондинка — помогла убрать вещи в багажный отсек экипажа.

— На этот рейс у нас полный аншлаг, мистер Уильямс, — сообщила она. — Вы обставили ещё двух претендентов на откидное сиденье. Кабину пилотов обслуживать буду я.

— Мне только молока — да и то, если не будете слишком заняты. Напросившимся на попутный рейс не полагается ничего, кроме места, — отозвался я и шагнул в кабину. Оба пилота и бортинженер занимались предполётной проверкой оборудования и приборов, но при моём появлении вежливо прервались.

— Привет, я Фрэнк Уильямс, Pan Am, не буду вам мешать.

— Гэри Джайлз, — представился первый пилот, протягивая руку, и головой указал на коллег. — Билл Остин, второй, и Джим Райт. Рады вас видеть.

Обменявшись с ними рукопожатиями, я уселся на откидное сиденье, предоставив им заниматься делом.

От земли мы оторвались минут через двадцать. Подняв 7 07-й на высоту девяти тысяч метров, Джайлз сверился с показаниями приборов, получил «добро» диспетчерской Орли и покинул сиденье. Смерил меня внимательным взглядом с головы до ног и указал на своё кресло.

— Может, поведёшь эту птичку вместо меня, Фрэнк? А я пойду представлюсь пассажирам.

Предложение представляло собой не что иное, как профессиональную любезность, порой перепадающую на долю попутных пилотов из конкурирующих авиакомпаний. Опустив фуражку на пол, я уселся в кресло пилота, прекрасно осознавая, что мне доверены сто сорок жизней, в том числе и моя собственная. Остин, принявший управление на себя, когда Джайлз покинул кресло, с широкой улыбкой уступил его мне.

— Она ваша, капитан!

Я же без промедления включил автопилот в искренней надежде, что прибор исправен, потому что не сумел бы справиться даже с воздушным змеем, не говоря уж об исполинском реактивном лайнере.

Я не был пилотом Pan Am — да и пилотом вообще, если уж на то пошло. Я был авантюристом, на четырёх материках попавшим в верхние строчки списков особо разыскиваемых преступников, и в этот самый миг занимался своим любимым делом, вовсю втирая очки добропорядочным гражданам.

Мне не исполнилось и двадцати одного, как я уже успел два с половиной раза стать миллионером — всё до последнего цента нажил мошенничеством и всю эту уйму денег спустил на шикарную одежду, роскошные блюда, великолепные апартаменты, фантастических девочек, классные тачки и прочие атрибуты dolce vita. Я гулял во всех столицах Европы, нежился на всех знаменитых пляжах, сибаритствовал и откисал в Южной Америке, на Карибах, на Востоке и в самых завлекательных уголках Африки.

Вообще-то спокойной и расслабленной такую жизнь не назовёшь. Не то чтобы я держал палец на кнопке тревоги, но в бегах отмахал не один марафон. Я сотни раз выскальзывал через чёрные ходы, спускался по пожарным лестницам и удирал по крышам. За пять лет бросил больше костюмов, чем большинство мужчин покупает за всю свою жизнь. Я был куда более скользким, чем улитка в масле.

Как ни странно, преступником я себя не считал. Хотя, конечно, я им был и прекрасно это осознавал. Власти и борзописцы в один голос клеймили меня как одного из хитрейших мошенников, ловчил и прохиндеев века, своим калибром тянущего никак не меньше, чем на лауреата Оскара. Я был выдающимся аферистом, жучилой и позёром. Порой я и сам удивлялся собственным притворству и безнравственности, но никогда, ни при каких обстоятельствах не тешил себя иллюзиями. Я всегда осознавал, что я — Фрэнк Абигнейл-младший, впаривающий липу и надувающий невинных граждан, и когда или если меня поймают, то отправят не в Голливуд для вручения Оскара, а прямой дорогой в тюрьму.

И ничуть не заблуждался. Я отбыл срок во французском, почти средневековом, застенке, посидел в комфорте шведской тюрьмы и получил отпущение всех остальных грехов в федеральной каталажке Сент-Питерсберга в Вирджинии.

Во время последнего заключения я по добровольному согласию даже подвергся обследованию психиатра-криминалиста из Вирджинского университета. Он потратил добрых два года, устраивая мне разнообразнейшие устные и письменные тесты под действием вакцины правды, а заодно подвергая испытаниям на детекторе лжи при всяком удобном случае. Этот мозговед пришёл к выводу, что у меня очень низкий криминальный порог — иначе говоря, обманывать мне было не по душе — это было противно моей натуре и вызывало у меня угрызения совести.

Один из нью-йоркских копов, больше всех потевших, чтобы меня поймать, прочитав этот отчёт, только фыркнул.

— Айболит не иначе над нами прикалывается! Этот аферист нагло и уверенно грабит не одну сотню банков, из половины отелей мира метёт всё, кроме простыней, кидает все какие есть авиакомпании, попутно вдув большинству стюардесс, выдаёт столько липовых чеков, что хватило бы оклеить Пентагон вместо обоев в три слоя, обирает чёртовы колледжи и университеты, нарезает два миллиона зелёных, выставив половину легавых тридцати стран полными придурками, и после этого выясняется, что у него низкий криминальный порог?! И что бы этот красавец отработал, будь у него высокий криминальный порог? Ограбил бы для начала Форт-Нокс?

И заявился с отчётом ко мне: за время соперничества мы с ним успели сдружиться.

— Развёл этого мозгляка, а, Фрэнк?

Я же рассказал ему, что отвечал на все вопросы с предельной откровенностью, честно выполняя все тесты, какие мне давали.

— Хрен там, — оборвал он. — Парь мозги федералам, а не мне. Ты сделал этого кабинетного индюка. — Он покачал головой. — Фрэнк, ты даже отца родного надул бы.

Собственно говоря, родного отца я уже кинул — он стал первой жертвой моих махинаций. Папе была присуща черта, превращавшая его в идеального лоха — слепое доверие, и я обобрал его на 3 400 долларов, когда мне было всего пятнадцать.

Я родился и провёл первые шестнадцать лет жизни в Бронксвилле, штат Нью-Йорк. Я был третьим из четырёх детей, и меня назвали в честь отца. Если бы мне хотелось провернуть мошенничество в детстве, я списал бы всё на семейный разлад, потому что мама и отец разошлись, когда мне было двенадцать. На самом же деле я только возвёл бы этим напраслину на родителей.

Больше всех пострадал от расставания и последующего развода отец, по-настоящему привязанный к маме. Моя мать, в замужестве Полетт Абигнейл, была красавицей-француженкой, выросшей в Алжире. Папа повстречал её во время Второй мировой войны, когда служил в Оране, где на ней и женился. Маме едва исполнилось пятнадцать, отцу же было двадцать восемь, и хотя тогда разница в возрасте представлялась несущественной, мне всегда казалось, что брак их разладился не без её влияния.

После демобилизации папа завёл собственное дело в Нью-Йорке — канцелярский магазин на пересечении Сороковой улицы и Мэдисон-авеню под названием Gramercy's. И преуспел. Мы жили в просторном, шикарном доме и хотя не купались в роскоши, недостатка ни в чём определённо не испытывали. В детские годы мы с братьями и сестрой практически ни в чём не получали отказа.

Когда между родителями назревает серьёзный конфликт, дети зачастую узнают о нём последними. Во всяком случае, со мной было именно так, и не думаю, что троим остальным было известно хотя бы на йоту больше. Мы считали, что мама довольна ролью домохозяйки и матери — хотя бы более-менее. Но папа был не только удачливым бизнесменом: он вовсю занимался политикой, играя роль этакой ведущей шестерёнки политической машины республиканцев в избирательных округах Бронкса, был членом и экс-президентом нью-йоркского атлетического клуба, проводя там массу времени с деловыми и политическими друзьями.

Кроме того, отец был заядлым рыболовом, вечно отлучаясь то в Пуэрто-Рико, то в Кингстаун, то в Белиз или ещё на какой-нибудь карибский курорт ради глубоководной рыбалки. Маму он с собой никогда не брал, а определённо следовало бы. Матушка стала феминисткой даже до того, как Глория Стайнем проверила на горючесть свой бюстгальтер.[2] И вот однажды, вернувшись с очередной вылазки за марлинями, папа обнаружил, что в доме пусто, как на необитаемом острове. Мама собрала вещи и перебралась вместе с тремя сыновьями и дочуркой в просторные апартаменты. Нас, детишек, это озадачило, но мать спокойно объяснила, что они с папой не сошлись характерами и решили жить порознь.

Ну, во всяком случае, она сама решила жить порознь. Папу её поступок шокировал, изумил и уязвил. Он умолял её вернуться, клятвенно уверяя в своём желании стать более хорошим мужем и отцом и ограничить свои морские вояжи. Предлагал даже бросить политику.

Мама выслушивала его, но никаких обещаний не давала. И если не отцу, то мне скоро стало ясно, что возвращаться она не намерена. К тому же она поступила в стоматологический колледж в Бронксе, чтобы выучиться на зубного техника.

Папа не сдавался, навещая нас при всяком удобном случае — умоляя, увещевая, умащивая, умасливая и всячески улещивая её. Порой выходил из себя.

— Чёрт побери, женщина, да неужели ты не видишь, что я тебя люблю?! — орал он тогда.

Разумеется, на нас, мальчиках, подобное не могло не сказаться. В частности, на мне. Я любил отца. Я был с ним ближе всех, и он запросил моей помощи в своей стратегической кампании по возвращению мамы.

— Поговори с ней, сынок, — просил он меня. — Объясни, что я её люблю. Объясни, что нам будет лучше жить всем вместе. Объясни, что тебе будет лучше, если она вернётся домой, что будет лучше всем детям.

Он давал мне подарки для мамы и натаскивал меня в речах, призванных сломить мамино сопротивление.

Я же в роли юного Джона Олдена в пьесе, где папа выступал Майлзом Стэндишем, а мама — Присциллой Маллинз[3] потерпел полнейшее фиаско. Провести мою мать было невозможно.

А отец, наверное, сам навредил себе тем, что использовал меня вместо пешки в своих матримониальных шахматах. Развод оформили, когда мне было четырнадцать.

Отец впал в отчаяние. Я был огорчён, потому что искренне желал, чтобы они сошлись вновь. Нужно отдать папе должное: если уж он полюбил женщину, то полюбил её навсегда. Он пытался завоевать её благосклонность до самой смерти, постигшей его в 1974 году.

Когда мама наконец-то развелась с отцом, я решил жить с ним. Мама была не в восторге от моего решения, но я чувствовал, что папе нужен хотя бы один из нас, что ему нельзя оставаться в одиночестве, и я сумел её убедить. Папа чувствовал радость и благодарность. Я-то о своём решении не пожалел ни разу, а вот он, наверное, не раз раскаялся.

Жизнь с отцом была совершенно из другой оперы. Я проводил массу времени в ряде лучших нью-йоркских клубов и ресторанов. Как я узнал, бизнесмены не только обожают ланчи с тройным мартини, но и не прочь загрузить пару ершей за завтраком, а заодно пропустить за воротник десятки виски с содовой, лишь иногда сдабриваемых обедами. Столь же быстро я заметил, что политики лучше разбираются в мировых событиях, когда больше налегают на еду, а из напитков предпочитают бурбон со льдом. Папа решал массу своих деловых вопросов, а равно и изрядную часть политических, тусуясь у стойки бара, а я тем временем шарахался неподалёку. Поначалу алкогольные пристрастия отца меня Ошеломили. Не думаю, что он был алкоголиком, но пил в два горла, и я начал тревожиться, что папа пьяница. Впрочем, я ни разу не видел его пьяным, хотя и пил он без отрыва, и в конце концов я решил, что у него иммунитет на зелёного змия.

Папины друзья, приятели и знакомые просто потрясли меня, представляя полный социальный срез жителей Бронкса, — партийные воротилы, полицейские, профсоюзные лидеры, бизнес-элита, мафиозо, дальнобойщики, подрядчики, биржевики, клерки, таксисты и рекламные агенты — в общем, весь букет. Некоторые сошли прямиком со страниц Дэймона Раньона.[4]

Проведя при отце полгода, я набрался уличных премудростей и нахватался жаргона, хотя папа подумывал совсем не о таком образовании для меня, но в пивных другого не получишь.

Папа обладал серьёзным политическим влиянием, о чём я узнал, когда стал прогуливать школу, затесавшись в компанию соседской шпаны. Ребятишки не были членами банды или чего-нибудь вроде того — ни во что серьёзное они не впутывались; просто дети из неблагополучных семей, пытавшиеся привлечь чьё-нибудь внимание — пусть даже инспектора по надзору за малолетними преступниками. Может быть, как раз потому-то я с ними и связался… Наверно, мне и самому не хватало внимания. Я хотел, чтобы мои родители сошлись, и сейчас мне смутно кажется, что тогда я хулиганил в надежде, будто это может стать общей проблемой, способной заставить их воссоединиться.

В роли малолетнего преступника я не слишком преуспел. Большую часть времени, воруя сладости и пробираясь в кино без билета, я просто чувствовал себя очень глупо. Я был куда более зрелым, чем приятели — не только по уму, но и по росту. В пятнадцать лет я был полностью физически развит — метр восемьдесят девять и семьдесят пять килограмм — и, полагаю, большая часть наших проделок сходила с рук, потому что окружающие считали, будто я учитель, пасущий компанию учеников, или старший брат, присматривающий за малолетками. Порой я и сам воспринимал себя точь-в-точь так же, нередко сетуя на их детские выходки.

Более всего меня волновало отсутствие в нашей жизни стиля, класса, шика. Я очень рано понял, что изысками восторгаются все без исключения. Едва ли не к любому проступку, греху или преступлению относятся более снисходительно, если таковое совершено стильно.

А эти клоуны не сумели даже машину угнать красиво. Нарезав первые же колеса, они заехали за мной, но не успели мы проехать и пару километров от моего дома, как нас тормознула патрульная машина. Сопляки увели автомобиль из-под носа владельца, поливавшего газон. В результате мы все угодили в Хилтон для малолеток.

Папа не только вытащил меня оттуда, но и позаботился, чтобы ни в одном протоколе моё имя даже не упоминалось. В будущем эти политические чудеса для массы легавых обернулись изрядной головной болью — даже слона выследить гораздо легче, если с самого начала охоты напасть на нужный след.

Пилить меня папа не стал.

— Все мы совершаем ошибки, сынок, — промолвил он. — Я знаю, что ты пытался сделать, но так не годится. По закону ты всё ещё ребенок, но выглядишь, как мужчина. Наверно, тебе пора и мыслить, как мужчине.

Я бросил своих прежних приятелей, снова начал регулярно ходить в школу и устроился на неполный рабочий день клерком в отдел доставки одного бронксвилльского универмага. Папу это порадовало, и настолько сильно, что он купил мне подержанный Форд, с моей легкой руки превратившийся в настоящую ловушку для девочек.

Если кто и виноват в моих грядущих нечестивых поступках, то этот самый Форд.

Автомобиль лишил девственности мою совесть. Он познакомил меня с девушками, и прийти в себя я не мог целых шесть лет, шесть восхитительных лет.

Несомненно, в жизни мужчины бывают и другие периоды, когда либидо затмевает ему разум, но ничто так не подавляет лобные доли, как период созревания, когда мысли разбегаются, и всякая встречная аппетитная крошка только усугубляет помешательство. Разумеется, в пятнадцать лет я кое-что знал о девочках: они устроены не так, как мальчики, но не понимал почему, пока однажды не остановился на красный свет, только забрав Форд после косметического ремонта, и увидел, что на меня и мой автомобиль смотрит девушка. Заметив мой взгляд, она сделала глазами нечто эдакое, тряхнула тем, что спереди, и повертела тем, что сзади, — и вдруг собственные мысли захлестнули меня с головой; она пробила брешь в плотине. Не помню, как она села в машину и куда мы поехали, зато помню, что вся она была шёлковая, мягкая, нежная, тёплая, ароматная и абсолютно восхитительная, и я понял, что нашёл контактный спорт, который мне впервые и на самом деле пришёлся по душе. Она вытворяла со мной такое, от чего колибри позабыл бы о гибискусе, а бульдог сорвался с цепи.

Меня не впечатляют нынешние труды о правах женщин в спальне. Когда Генри Форд изобрел «Модель Т», женщины сбросили свои рейтузы и выпустили секс на большую дорогу.

Женщины стали моим единственным пороком. Я упивался ими, мне было вечно их мало, я просыпался с мыслью о девушках и отходил ко сну с мыслью о них — очаровательных, длинноногих, головокружительных, фантастических и дивных. Я отправлялся на охоту на рассвете, выезжал за ними по ночам и искал их с фонарём. По сравнению со мной Дон-Жуан страдал лишь лёгкой формой любовной горячки, я же был одержим до безумия.

После нескольких феерических встреч я тоже стал малым не промах. Девушки не обязательно и не всегда обходятся дорого, но даже самая честная, чистая, непритязательная и невинная Fräulein время от времени рассчитывает развести тебя, как минимум, на гамбургер и колу — хотя бы для поддержания спортивной формы. Я же попросту зарабатывал не так много на хлеб, чтобы платить за пирожные. В общем, мне нужно было каким-то образом изыскать средства.

Тогда я и попытался искать помощи у отца, отнюдь не пребывавшего в неведении по поводу моего открытия существования в природе девушек и сопутствующих радостей.

— Папа, просто здорово, что ты подарил мне машину, и мне жутко неудобно просить тебя о новом одолжении, но у меня с этой машиной проблемы, — взмолился я. — Мне нужна кредитная карточка на бензин. Мне платят лишь раз в месяц, а тратясь на школьные завтраки, билеты на футбол, свидания и всё такое, я не всегда могу заплатить за бензин. Я буду стараться оплачивать счета самостоятельно и обещаю не злоупотреблять твоей щедростью, если ты позволишь мне завести кредитную карточку.

Я был речист, как цыган, торгующий лошадьми, к тому же ещё и искренен, как поп на исповеди. Поразмыслив над просьбой пару секунд, папа кивнул.

— Ладно, Фрэнк, я тебе верю, — с этими словами он извлёк из бумажника кредитную карту Mobil. — Бери эту карточку и пользуйся. Я теперь ничего с Mobil брать не буду. Это теперь твоя карточка, и расплачиваться по счёту ежемесячно придётся тебе. Я не стану расстраиваться, если ты немного воспользуешься моей добротой.

А следовало бы. В первый месяц всё прошло по уговору. Пришёл счёт от Mobil, я принес нужную сумму и перевёл её в нефтяную компанию. Но платёж оставил меня без гроша, снова поставив преграду в моей неутомимой гонке за девушками. Я начал потихоньку отчаиваться. В конце концов, погоня за счастьем — неотъемлемая американская привилегия, не так ли? Но мне казалось, что меня лишили конституционного права.

Однажды кто-то сказал, что честных людей не бывает — бывают те, у кого нет возможности украсть. Наверное, он был мошенником: это любимая отговорка аферистов. Полагаю, немало людей воображает себя суперпреступниками, международными похитителями бриллиантов или кем-нибудь в том же роде, но ограничивают свои кражи мечтаниями. Думаю, многие время от времени испытывают искушение совершить реальное преступление, особенно если оно сулит приличную наживу, а они надеются, что их не вычислят. Такие люди искушению обычно не поддаются, повинуясь впитанному с молоком матери представлению о добре и зле, и здравый смысл побеждает.

Но есть и такие, у кого дух соперничества берёт верх над разумом. Ситуация бросает им вызов точь-в-точь так же, как бросает вызов альпинисту неприступный пик — одним своим существованием. Мораль и закон не в счёт, равно как и последствия. Подобные люди считают преступление игрой, и цель её — не одна лишь нажива; главное здесь — успех. Конечно, если куш недурён, это тоже плюс.

Эти люди — гроссмейстеры криминалитета. Как правило, они отмечены печатью пения, а их интеллектуальные слоны и ладьи всё время атакуют. О возможности подвергнуться мату они даже и не помышляют. Их всякий раз ошеломляет, когда коп с посредственным интеллектом ставит им шах, а копов всякий раз ошеломляют их мотивы. Преступление как вызов? Твою мать!

Но меня на первую махинацию толкнул как раз этот самый вызов. Деньги мне были нужны, никто здесь и не спорит. Всякий, у кого тяга к женскому полу перешла в хроническую форму, нуждается в деньгах, как в воздухе, как во втором пришествии. Однако нехватка средств не так уж меня и терзала в момент, когда я однажды вечером, остановившись на заправке Mobil, вдруг заметил большой рекламный щит с выставленными возле него шинами, гласивший: «Возьмите комплект, а мы поставим его на вашу машину бесплатно».

Вот тут меня впервые и осенило, что по карточке Mobil можно разжиться не только бензином и маслом. Вообще-то шины мне были и даром не нужны, но разглядывая постер, я вдруг придумал четырёхходовую комбинацию. «Чёрт возьми, — подумал я, — а ведь это может и сработать!»

Выбравшись из машины, я подошёл к заправщику и владельцу заправки в одном лице. Мы с ним поддерживали шапочное знакомство благодаря множеству моих пит-стопов на этой заправке, расположенной отнюдь не на самом бойком месте. «Я бы заработал куда больше, просто имея несколько заправок, чем работая на одной», — пожаловался он мне как-то раз.

— Во что мне обойдётся комплект «Whitewalls»? — осведомился я.[5]

— Для такой машины — сто шестьдесят зелёных, но у тебя и так недурные протекторы, — он поглядел на меня, я понял, что он верхним чутьём уловил наклёвывающееся предложение.

— Да шины мне вообще-то не нужны, — согласился я, — зато я круто на мели. Знаешь, что бы я сделал? Я бы купил комплект этих шин, оплатив их кредиткой. Вот только забирать бы их не стал, а взял бы вместо них сотню баксов. Шины останутся у тебя, а когда отец заплатит за них Mobil, ты ещё огребёшь комиссионные. Но у тебя ведь фора с самого начала, а продав шины, ты заработаешь все сто шестьдесят. Как тебе такой расклад? Слушай, да ты отгрызешь кусок, как дракон!

Он внимательно поглядел на меня — во взгляде его заплясали чёртики алчности — и осторожно поинтересовался:

— А как насчёт родителя?

— Он даже не смотрит на мою машину, — пожал я плечами. — Я сказал, что мне нужны новые шины, и он велел их купить.

Но заправщик всё не сдавался.

— Дай мне глянуть на твои права? Может, карточка краденая? — Я вручил ему юношеские права с той же фамилией, что и на карточке. — Тебе всего пятнадцать? Выглядишь лет на десять старше, — заметил он, возвращая права.

— Я намотал немало миль, — улыбнулся я.

— Мне нужно позвонить в Mobil, чтобы одобрить сделку, — предупредил он. — Так положено при всякой большой покупке.

С заправки я выехал с пятью двадцатками в бумажнике.

Голова моя кружилась от счастья. Алкоголя я ещё не пробовал, поэтому не мог сравнить свои чувства, скажем, с элегантным опьянением от шампанского, но ещё ни разу я не испытывал столь восхитительного чувства на переднем сиденье автомобиля.

Правду говоря, собственная смекалка меня потрясла. Если это удалось однажды, то почему бы не удасться и дважды?

И удалось. В ближайшие месяц-полтора это удавалось столько раз, что я и счёт потерял. Уже не помню, сколько я купил на эту кредитку комплектов шин, аккумуляторов и прочих запчастей, а после вернул по бросовой цене. Я отметился на каждой заправке Mobil в Бронксе. Иногда просто подбивал заправщика дать мне десятку, а сам подписывал счёт на бензин и масло на двадцать долларов. Я беспредельно мошенничал, затерев карточку чуть ли не до дыр.

И, естественно, ухнул всё на девчонок. Поначалу я рассуждал так: раз уж Mobil обеспечивает мне удовольствия, то и начхать. А потом в почтовом ящике оказался счёт за первый месяц. Конверт едва не лопался от дубликатов квитанций, как рождественский гусь от яблок. Поглядев на итог, я даже стал прикидывать, не податься ли мне в монастырь, потому что вдруг понял: Mobil явно надеется, что счёт оплатит папа. До сих пор я как-то не осознавал, что козлом отпущения в этой игре сделал собственного отца.

Счёт я швырнул в мусорную корзину. Повторное уведомление, доставленное пару недель спустя, отправилось вслед за первым. Я подумывал, что следовало бы явиться к отцу с чистосердечным признанием, но так и не собрался с духом, хотя и понимал, что рано или поздно всё выплывет на поверхность. Уж лучше пусть ему скажет об этом кто-нибудь другой.

Удивительное дело, но в ожидании встречи в верхах между отцом и Mobil я ничуть не угомонился, продолжая жульничать с кредиткой и спуская добычу на очаровательных дам, хотя и осознавал, что надуваю собственного отца. Распалённая похоть заглушает голос совести.

В конце концов следователь Mobil явился к отцу в магазин.

— Мистер Абигнейл, вы владеете нашей картой уже пятнадцать лет, и мы очень ценим вас как клиента. Вы получили высший кредитный рейтинг, вы никогда не задерживали платежи, и я пришёл вовсе не за тем, чтобы досаждать вам по поводу счёта, — извиняющимся тоном сказал агент озадаченному отцу. — Мы недоумеваем, сэр, и хотели бы узнать одну вещь: как, чёрт возьми, вам всего за три месяца удалось так накрутить счёт за бензин, масло, аккумуляторы и шины для единственного Форда 1952 года выпуска? За последние шестьдесят дней вы поставили на него четырнадцать комплектов шин, за последние девяносто дней купили двадцать два аккумулятора, а десять литров бензина он сжигает меньше чем за семь километров. У нас складывается впечатление, что в нём даже нет крышки картера и поддона… Вам не приходило в голову поменять этот автомобиль на новый, мистер Абигнейл?

Отца как холодной водой окатили.

— Да я даже не пользовался своей картой Mobil, она у сына, — проговорил он, опомнившись. — Наверно, тут какая-то ошибка.

И тогда следователь выложил ему на обозрение не одну сотню квитанций Mobil — и на каждой красовалась моя подпись.

— Да как он мог?! И зачем?! — воскликнул папа.

— Не знаю, — отвечал агент. — Не спросить ли его самого?

Так они и поступили. Я начал было отпираться, но не убедил ни того, ни другого. Думал, папа будет вне себя, но он больше недоумевал, чем гневался.

— Послушай, Фрэнк, — предложил он, — если скажешь, как ты это сделал и зачем, мы обо всём забудем. Наказывать тебя я не стану, а счета оплачу.

Отца я всегда считал своим парнем, за всю жизнь он не солгал мне ни разу, и я тотчас же покаялся:

— Это всё девушки, — вздохнул я. — Они творят со мной что-то странное, даже не могу объяснить.

Папа со следователем понимающе кивнули, и папа ласково положил руку мне на плечо.

— Не огорчайся. Это не в силах объяснить сам Эйнштейн.

Но если отец меня простил, то мама решила мне ничего не спускать. Инцидент её искренне огорчил, а всю вину за мои преступления она взвалила на папу. А поскольку официально я по-прежнему находился под её опекой, мать решила избавить меня от пагубного влияния отца. И что хуже, по совету одного из святых отцов из Католического благотворительного общества, к которому она всегда принадлежала, мать упекла меня в частную школу для трудных подростков в Порт-Честере, штат Нью-Йорк, при католическом монастыре.

В качестве колонии для малолетних преступников эта школа не выдерживала никакой критики, смахивая более на шикарный летний лагерь бойскаутов, чем на исправительное заведение. Я жил в опрятном коттедже в компании ещё шестерых парнишек, и не считая того, что нам не позволяли покидать территорию городка и неусыпно за нами присматривали, никаких лишений мы не испытывали.

Святые братья, заправлявшие школой, отличались благодушием, ведя практически такой же образ жизни, что и их подопечные. Ели мы все в общей столовой; кормили нас вкусно и вволю. Там был кинотеатр, телевизионный зал, комната отдыха, бассейн и спортзал. Я даже толком не знаю, сколько ещё сооружений для отдыха и спорта имелось к нашим услугам. Учились мы с восьми утра до трех часов дня с понедельника по пятницу, а в остальное время были предоставлены самим себе. Монахи не распекали нас за злодеяния и не донимали душеспасительными разглагольствованиями, а чтобы напроситься на наказание — обычно выливавшееся в домашний арест в коттедже на пару дней — следовало учинить настоящий погром. Я ни разу не видел ничего подобного этой школе, пока не угодил в американскую тюрьму, и потом часто гадал, не заправляет ли тайком Католическое Благотворительное Общество федеральной пенитенциарной системой.

Несмотря ни на что монашеская жизнь меня достала, хотя и казалась вполне сносной. Своё заточение в стенах школы я воспринимал как наказание, к тому же незаслуженное. В конце концов, папа меня простил, а он-то и был единственной жертвой моих преступлений. «Так какого же чёрта я тут торчу?!» — вопрошал я себя. Но больше всего меня бесило в школе отсутствие девушек. Вход женщинам туда строго возбранялся, и даже увиденная издали монашка могла бы повергнуть меня в совершенный экстаз.

Но узнай я, что стряслось с папой во время моей отсидки, я бы расстроился гораздо больше. В подробности отец не вдавался, но пока я был в школе, он столкнулся с какими-то финансовыми проблемами и лишился своего дела.

Его раздели буквальна догола. Ему пришлось продать дом, два больших Кадиллака и всё остальное, что представляло какую-то материальную ценность. За каких-то пару месяцев от образа жизни миллионера он перешёл к тусклому прозябанию и жалкому существованию почтового клерка.

Именно им он и был, приехав забирать меня, когда я отбыл в школе год, — почтовым служащим. Смягчившись, мама снова позволила мне жить с отцом. Перемена его положения потрясла меня, а совесть грызла неустанно. Но винить себя папа мне не позволил, заверив, что причиной краха послужили отнюдь не похищенные мной три тысячи четыреста долларов.

— Даже не думай об этом, парень, — жизнерадостно заявил он мне. — Это была лишь капля в море.

Его самого внезапная утрата положения и средств вроде бы не тревожила, но я — другое дело. Беспокоился я не за себя, а за отца. Он ведь был на самой вершине, в кругу воротил бизнеса — и вдруг работает на кого-то за минимальную зарплату. Я попытался вытянуть из него причины краха.

— А что твои друзья, папа? — осведомился я. — Помнится, ты всегда выручал их, когда прижмёт. Неужели никто из них не предложил помочь?

Папа лишь криво усмехнулся.

— Ты ещё узнаешь, Фрэнк, что когда ты на коне, в друзья к тебе набиваются сотни. Но стоит тебе упасть, и считай, что повезло, если хотя бы один из них угостит тебя чашкой кофе. Если бы мне довелось начать всё с нуля, я выбирал бы друзей более осмотрительно. У меня есть пара хороших друзей. Они небогаты, но один из них добыл мне работу на почте.

Он не желал замыкаться на своих невзгодах или подолгу обсуждать их, но меня они терзали, особенно когда я садился с ним в машину, заметно уступавшую моему Форду, который папа продал и положил деньги в банк на моё имя. Сам же он ездил на потрёпанном стареньком Шеви.

— Пап, неужто тебя ни капли не волнует, что ты ездишь на этой развалюхе? — полюбопытствовал я однажды. — В смысле, после Кадиллака это жуткий шаг назад, ведь правда?

— Ты смотришь на это дело не с той точки зрения, Фрэнк, — рассмеялся папа. — Важно не то, что у человека есть, а то, что он за человек. Меня эта машина вполне устраивает. На ней я могу доехать куда вздумается. Я знаю кто я такой и чего стою, а остальное ерунда; пусть люди думают обо мне что хотят. Мне кажется, я честный человек, а это куда важнее, чем обладание автомобилем… Пока человек знает себе цену, он будет на высоте.

Беда лишь в том, что тогда я не понимал ни чего стою, ни кто я такой.

Ответ я обрёл всего за три быстро пролетевших года.

— Ты кто? — поинтересовалась роскошная брюнетка, когда я плюхнулся рядом с ней на пляже в Майами-бич.

— Тот, кем хочу быть, — отвечал я. Именно так оно и было.

В шестнадцать лет я покинул дом, чтобы найти себя.

Меня вовсе не выживали, но и счастливым я себя не чувствовал. Ситуация на домашнем фронте ничуть не переменилась. Папа всё ещё надеялся завоевать маму, а она, уйдя в глубоко эшелонированную оборону, не желала быть завоёванной. Отец использовал меня в качестве посредника в своём повторном ухаживании за мамой, а она отнюдь не приветствовала моё выступление в роли Купидона в мелких кудряшках. Да эта роль претила и мне самому. Получив диплом, мама начала работать на дантиста из Лэрчмонта, и, похоже, новая и независимая жизнь пришлась ей по вкусу.

Планов побега я вовсе не вынашивал, но всякий раз, когда папа, надев форму почтового клерка, отправлялся на работу на стареньком автомобиле, мне было не по себе. Слишком уж свежи были воспоминания, как он ходил в костюмах от Луи Рота и водил большие, дорогие машины.

Однажды июньским утром 1964 года я проснулся с ощущением, что пора трогаться в путь. Некий отдалённый уголок планеты будто нашёптывал мне: «Приди!» Вот я и пошёл.

Я ни с кем не попрощался и не оставил никакой записки. У меня было 200 долларов на текущем счёте в Уэстчестерском отделении Chase Manhattan банка. Счёт этот папа открыл для меня за год до того, но прежде я им ни разу не пользовался. Откопав чековую книжку, я уложил свои лучшие вещи в единственный чемодан и сел на поезд до Нью-Йорка. Отдалённым уголком планеты его не назовёшь, но этот город я считал подходящей стартовой площадкой.

Будь я беглецом из деревенского Канзаса или Небраски, Нью-Йорк со своей подземкой, смахивающей на дурдом, ужасающими небоскрёбами, хаотичными потоками шумного уличного движения и нескончаемой толкотнёй прохожих мог вынудить меня припустить обратно в прерии, поджав хвост. Но Большое Яблоко[6] было для меня самой что ни на есть благодатной почвой; во всяком случае, так мне тогда казалось.

Едва сойдя с поезда, я меньше чем через час повстречал ровесника, которого хитростью и уговорами удалось подбить отвести меня к себе домой. Родителям его я наплёл, что приехал с севера штата Нью-Йорк, что и мать, и отец мои умерли, а я пытаюсь прожить своим умом, и мне нужно где-нибудь остановиться, пока не найду работу. Они же мне отвечали, что я могу жить у них, сколько пожелаю.

Я вовсе не собирался злоупотреблять их гостеприимством, горя желанием оперативно срубить бабок и покинуть Нью-Йорк, хотя на тот момент не имел ни малейшего представления, куда хочу податься и чем заняться.

Но чёткая цель у меня имелась. Я собирался добиться успеха в какой-нибудь области — взобраться на вершину какого-либо пика. А уж оказавшись наверху, я никому и ничему не позволил бы спихнуть себя вниз. Повторять ошибки отца я отнюдь не намеревался и имел на этот счёт самую твёрдую решимость.

Впрочем, очень скоро выяснилось, что Большое Яблоко вовсе не так уж лакомо даже для своего родного сына. Работу я нашёл без труда. У отца мне довелось поработать складским клерком и курьером, набравшись опыта работы в магазине дорогих канцтоваров. Начал я с обращений в большие канцелярские фирмы, подавая себя в правильном свете. Мне всего шестнадцать, говорил я, и школу я бросил, но зато знаю толк в канцелярском бизнесе. Менеджер третьей из выбранных мною фирм нанял меня за полтора доллара в час, а я был достаточно наивен, чтобы счесть такую оплату достойной.

Мои иллюзии рассеялись через неделю. Я понял, что на 60 долларов в неделю в Нью-Йорке не проживу, даже остановившись в самой зачуханной гостинице и питаясь исключительно в дешёвых забегаловках. Но, что куда хуже, в любовных играх я был низведён до роли зрителя, и зрителя с галёрки. В глазах девушек, встреченных мной к тому времени, прогулка по Центральному парку и хот-дог из тележки уличного торговца никак не тянули на романтический вечер. Да и меня самого подобное времяпрепровождение отнюдь не очаровывало, а от хот-догов у меня разыгрывалась изжога.

Разобравшись в ситуации, я пришёл к выводу: платят мне гроши не потому, что я не закончил школу, а потому, что мне всего шестнадцать. Мальчик попросту не заслуживает мужской зарплаты.

Так я за одну ночь состарился на десять лет. Люди — особенно женщины — всегда очень удивлялись, узнавая, что я ещё подросток. И я решил, что раз уж выгляжу старше, то вполне могу и быть старше. В школе я поднаторел в рисовании и черчении и весьма недурно и творчески поработал, меняя в правах год рождения с 1948-го на 1938-й. И отправился изучать рынок рабочей силы уже как двадцатишестилетний мужчина с незаконченным школьным образованием и доказательством своего возраста в бумажнике.

И обнаружил, что тарифные ставки для людей без диплома высшей школы удивили бы творцов Акта о Минимальной Заработной Плате. Мой новый возраст никто сомнению не подвергал, но лучшее из полученных мной предложений составило 2 доллара 7 5 центов в час в качестве грузчика-помощника водителя. Некоторые потенциальные работодатели напрямую заявляли, что зарплату определяет не возраст сотрудника, а его образование. Чем более он образован, тем больше ему платят. Я же с горечью заключил, что человек без диплома смахивает на колченогого и хромого волка на воле. Выжить он сможет, но будет вынужден довольствоваться милостями природы. Лишь много позже я сообразил, что диплом, как и дату рождения, подделать не так уж и трудно.

Выжить на 110 долларов в неделю я бы мог, но прожить на такую малость не сумел бы. Слишком уж страстно и преданно я был увлечён женским полом, а всякий завсегдатай бегов поведает вам, что самый верный способ проиграться дотла — это ставить на молодых кобыл. А все девушки, с которыми я крутил романы, были резвыми и молодыми кобылками, ставки на которых обходились мне в круглые суммы.

И когда мне не хватало денег на развлечения, я стал выписывать чеки на свой двухсотдолларовый счёт.

Этот резерв транжирить мне не хотелось, и я старался быть экономным: списывал всего долларов по десять, от силы по двадцать, поначалу проводя все платежи в филиале Chase Manhattan банка. Потом узнал, что магазины, отели, супермаркеты и прочие торговые предприятия тоже обналичивают чеки при условии, что сумма не слишком велика, а клиент предоставляет надёжное удостоверение личности. Как оказалось, мои подкорректированные права — вполне надёжное удостоверение личности, и когда мне требовалось обналичить чек на 20–25 долларов, я стал наведываться в ближайший отель или универмаг. Никаких вопросов мне никто не задавал, никто не справлялся в банке, действителен ли счёт; я попросту предъявлял свои усовершенствованные права вместе с чеком, и мне возвращали их уже с наличными.

Всё было просто, слишком уж просто и банально. Не прошло и недели, как я понял, что перерасходовал счёт, и мои чеки цента ломаного не стоят, но продолжал их выписывать, когда не хватало денег на оплату счёта или требовалось профинансировать шикарный ужин с какой-нибудь очаровашкой. Поскольку зарплаты всегда не хватало, а красивых цыпочек в Нью-Йорке обнаружилось больше, чем на птицефабрике, вскорости я выписывал по два-три чека в день.

Свои действия я оправдывал тем, что папа позаботится о покрытии перерасхода. Или утихомиривал угрызения совести обезболивающим всякого мошенника: раз уж люди настолько глупы, что обналичивают чек, не проверяя его надёжности, то заслуживают, чтобы их надули.

А ещё утешал себя тем, что я несовершеннолетний. Даже если я попадусь, наказание вряд ли будет суровым, учитывая мягкость нью-йоркского кодекса для несовершеннолетних и снисходительность судов города к малолеткам. А поскольку перед судом я предстану впервые, меня даже могут отдать родителям на поруки — наверное, даже возмещения убытков не потребуют.

Развеяв сомнения столь туманными соображениями, я бросил работу, поддерживая своё существование за счёт сумм, вырученных по подложным чекам. Я даже не следил, сколько липовых чеков пустил в оборот, но уровень моей жизни повысился несказанно, равно как и уровень моих любовных похождений.

Впрочем, после пары месяцев распространения чеков, не стоивших даже израсходованной на них бумаги, я вынужден был взглянуть в лицо неприятной истине: я вор — ни больше, ни меньше. Говоря уличным жаргоном, я стал профессиональным макулатурщиком или кукольником. Меня это не очень-то тревожило, потому что кидалой я был успешным, а в то время успех, хотя бы в чём-нибудь, был для меня важнее всего на свете.

А тревожил меня профессиональный риск, связанный с деятельностью афериста. Я понимал, что отец заявил о моём исчезновении в полицию. Обычно легавые усердствуют в поисках пропавших шестнадцатилеток недолго, если только в игру не замешан какой-нибудь криминал. Но мой случай явно попадал в разряд исключений, ибо десятки моих лажовых чеков откровенно на него тянули. Я понимал, что полиция разыскивает меня не как пропавшего, а как преступника. И догадывался, что все отработанные мною торговцы и бизнесмены уже высматривают меня.

В общем, я засветился. Я понимал, что смогу избегать встречи с копами ещё какое-то время, но если останусь в Нью-Йорке, продолжая пачками раздавать бесполезные для банков и фирм бумажки, меня рано или поздно поймают.

Оставалось только покинуть Нью-Йорк, а эта перспектива меня пугала. Любой отдалённый от него уголок планеты вдруг показался мне холодным и недружелюбным. В Манхэттене, несмотря на мою дерзкую демонстрацию независимости, я всегда цеплялся за иллюзию безопасности. Мама и папа пребывали на расстоянии телефонного звонка или недолгой поездки по железной дороге. Я знал, что они с радостью примут блудного сына, какие бы прегрешения ни числились у меня за душой. Но стоило мне удрать в Чикаго, Майами, Вашингтон или какой-либо иной отдалённый мегаполис, и виды на будущее, явно омрачались.

Я достиг совершенства лишь в одном искусстве — выписывании палёных чеков. Я даже не помышлял ни о каком другом источнике доходов, и главная забота для меня свелась к вопросу: а смогу ли я облапошивать торговцев другого города с той же лёгкостью, что и нью-йоркцев? В Нью-Йорке у меня имелись настоящий, пусть и ничего не стоящий, текущий счёт и легальные, пусть и на десяток лет подправленные, права, позволявшие мне вершить свое гнусное ремесло вполне прибыльно. В другом городе ни от пачки именных чеков (имя реальное, но денег на счёте никогда не было), ни от подчищенных прав толку не будет. Прежде чем приступить к делу, мне придётся сменить имя, добыть подложные документы и завести банковский счёт на вымышленное имя. Мне всё это казалось сложным и рискованным. Аферистом я был преуспевающим, но отнюдь не самоуверенным.

Несколько дней спустя, шагая по Сорок Второй улице, я всё ещё терзался сомнениями, когда крутящиеся двери отеля «Коммодор» исторгли решение моего затруднительного положения.

Когда я приближался ко входу в отель, оттуда появился лётный экипаж Eastern Airlines — капитан, второй пилот, бортинженер и четверо стюардесс. Все они смеялись и чувствовали себя очень раскованно, целиком отдавшись jоiе de vivre, бурлящей радости жизни. Все мужчины были стройными и обаятельными, а расшитые золотом кители придавали им этакий корсарский шарм. Все девушки были элегантны и миловидны, грациозны и красочны, как бабочки на летнем лугу. Остановившись, я проводил взглядом компанию, усаживавшуюся в служебный автобус, про себя думая, что ещё ни разу не встречал столь блистательную группу людей.

Я двинулся дальше, всё ещё не выпутавшись из сети их чар, когда меня вдруг осенила идея, столь дерзкая по размаху и столь ослепительная по замыслу, что я едва сдержался, чтобы не завопить.

А что, если бы я был пилотом? Конечно, не по-настоящему. На изнурительные годы учёбы, тренировок, лётной подготовки и прочих приземлённых и адских трудов, ведущих человека в кабину реактивного авиалайнера, пороху у меня не хватило бы. А вот если бы у меня была форма и регалии пилота? А что, думал я, да я мог бы заявиться в любой отель, банк или фирму в стране и получить деньги по чеку! Лётчиками восхищаются, их уважают. Эти люди заслуживают доверия. Располагают средствами. К тому же никто и не предполагает, что пилот живёт по соседству. Или раздаёт фиктивные чеки.

Тут чары развеялись. Идея чересчур нелепа, чересчур смехотворна, тут и думать нечего. Конечно, завлекательна, но несомненно глупа.

А потом я оказался на углу Сорок Второй и Парк-авеню, и передо мной выросло здание Pan American World Airways. Задрав голову, я уставился на башню, устремлённую в небеса, но видел не конструкцию из стали, стекла и бетона. Я нашёл вершину, которую предстояло покорить.

Администрация славной авиакомпании даже не догадывалась, что именно там и тогда Pan Am обрела своего самого дорогостоящего кормчего. И такого, который не умел летать. | Впрочем, какого чёрта! Наукой доказано, что и шмели с точки зрения аэродинамики летать не способны — однако же летают и попутно добывают много мёда.

Именно на эту роль я и претендовал — шмеля в улье Pan Am.

Всю ночь я обдумывал замысел так и эдак, заснув уже под самое утро, когда в голове сложился более-менее приемлемый план. Я чувствовал, что играть придётся на слух, но не это ли фундамент любых познаний? Слушай и запоминай.

Проснувшись в начале второго, я схватил Жёлтые Страницы и отыскал номер Pan Am. Позвонил на коммутатор компании и попросил соединить с кем-нибудь из отдела снабжения. Меня тут же переключили.

— Джонсон. Чем могу служить?

И я бросил жребий, как Цезарь у Рубикона.

— Здравствуйте, — выдохнул я. — Меня зовут Роберт Блэк, я второй пилот Pan American, расквартирован в Лос-Анджелесе, — и умолк, с отчаянно бьющимся сердцем дожидаясь реакции.

— Да, чем могу помочь, мистер Блэк? — он был любезен и деловит, поэтому я очертя голову ринулся вперед.

— Мы прилетели сюда сегодня в восемь утра, а в семь вечера мне улетать, — время рейсов я взял с потолка, надеясь, что график полётов Pan Am ему незнаком. Так оно и оказалось.

— В общем, не знаю, как оно вышло, — продолжал я с нотками огорчения в голосе. — Я работаю в компании уже семь лет, и ни разу такого со мной не случалось. Дело в том, что кто-то украл мою форму… во всяком случае, её нет на месте, а единственный запасной комплект остался у меня дома в Лос-Анджелесе. В общем, вечером у меня вылет, а я почти уверен, что в штатском лететь нельзя… Вы не знаете, где бы я мог купить униформу — у какого-нибудь поставщика, что ли — или одолжить котя бы до конца полёта?

— Ну, это не проблема, — хмыкнул Джонсон. — У вас есть под рукой карандаш и бумага?

Я ответил утвердительно, и он продолжал:

— Езжайте в компанию «Уэлл-Билт Юниформ» и спросите мистера Розена, он вам поможет. Я ему позвоню и сообщу о вашем приходе. Простите, как вас зовут?

— Роберт Блэк, — ответил я, надеясь, что он спросил просто по забывчивости. Его последние слова меня успокоили.

— Не волнуйтесь, мистер Блэк. Розен хорошо о вас позаботится, — жизнерадостно заверил Джонсон, ликуя, как бойскаут, только что совершивший обязательный ежедневный добрый поступок. Собственно, так оно и было.

Менее часа спустя я вошёл в вестибюль компании «Уэлл-Билт Юниформ». Розен оказался тщедушным и строгим, но флегматичным человечком с болтающимся на груди портняжным метром.

— Это вы офицер Блэк? — справился он писклявым голоском и, получив положительный ответ, поманил согнутым пальцем: — Идите-ка сюда.

Пропетляв по лабиринту вешалок, гордо пестревших разнообразнейшими мундирами — очевидно, для разных авиакомпаний — мы остановились у шеренги тёмно-синих.

— В каком вы звании? — осведомился Розен, перебирая кителя.

Лётная терминология была для меня закрытой книгой.

— Второй пилот, — пробормотал я, уповая, что нашёл правильный ответ.

— А, правый лётчик? — он начал подбирать кителя и брюки мне для примерки. Наконец результат Розена удовлетворил.

— Сидит не безупречно, но подгонять уже некогда. Загляните, когда будет время на подгонку.

Усевшись с кителем за швейную машинку, он ловко и быстро пришил к обшлагам по три золотых шеврона, а после подобрал мне фуражку.

И тут я вдруг заметил, что и на кителе, и на фуражке чего-то недостает.

— А где крылышки и кокарда Pan Am? — поинтересовался я.

Розен насмешливо поглядел на меня, и внутри у меня всё захолонуло. «Лопухнулся», — пронеслось в голове. И тут Розен развёл руками:

— О, это не по нашей части. Мы только шьём форму, а вы говорите о железе. Железо поступает прямо из Pan Am, по крайней мере, у нас в Нью-Йорке. Крылышки и кокарду вы получите в складском отделе Pan Am.

— А-а, ладно, — улыбнулся я. — В Лос-Анджелесе эмблемы поставляют те же люди, что шьют мундиры. Сколько я вам должен? Я выпишу чек. — Я уже полез в карман за чековой книжкой, когда до меня вдруг дошло, что чеки с именем Фрэнка Абигнейла-младшего почти наверняка меня разоблачат.

Катастрофу предотвратил сам Розен.

— 289 долларов, но чек я принять не могу.

— Вот чёрт! — изобразил я огорчение. — Мистер Розен, тогда мне придётся сходить обналичить чек и принести вам наличные.

— И наличных не берём, — покачал головой Розен. — Я выставлю счёт вашей компании, и деньги вычтут из Вашего вещевого содержания или из жалования. Здесь мы поступаем только так.

Розен оказался настоящим кладезем сведений о работе авиакомпании, за что я почувствовал искреннюю благодарность.

Он выдал мне три экземпляра формуляров, и я принялся под копирку вписывать нужные сведения. Напротив пробела для моей фамилии обнаружился прямоугольник, разбитый на квадратики, и я правильно предположил, что это личный номер сотрудника компании. Пять ячеек — пять цифр. Вписав в квадратики первые пять цифр, которые взбрели на ум, я пододвинул формуляры Розену. Оторвав нижний экземпляр, портной вручил его мне.

— Большое спасибо, мистер Розен, — с этими словами я удалился, унося замечательный мундир. Если Розен и отозвался, то ответа я уже не слышал.

Вернувшись в гостиницу, я снова позвонил на коммутатор Pan Am.

— Простите, меня направили в складской отдел, — с замешательством в голосе проговорил я. — Подскажите, пожалуйста, где это? Я не из вашей компании, а нужно доставить туда заказ.

Телефонистка была сама любезность.

— Складской — это фирменный магазин. Находится в четырнадцатом ангаре аэропорта Кеннеди. Вам сказать, как туда добраться?

Отказавшись, я поблагодарил её. Доехал фирменным автобусом аэропорта до Кеннеди и впал в уныние, когда водитель высадил меня перед ангаром 14. Какие бы там товары ни складировала Pan Am в ангаре 14, это наверняка было нечто ценное: сооружение представляло собой крепость, окружённую высокой сетчатой изгородью, увенчанной колючей проволокой, на входе стояла вооружённая охрана. Вывески над караульными будками у каждого входа предупреждали: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

Пока я озирал всё это с автобусной остановки, на территорию ангара вошли с десяток, а то и больше, пилотов, стюардесс и людей в гражданской одежде. Я заметил, что гражданские останавливались и показывали охране пропуска, но большинство персонала в форме — пилоты и стюардессы — просто входили в ворота, причем некоторые охранников откровенно игнорировали. Потом один обернулся, чтобы сказать что-то часовому, и я заметил, что к нагрудному карману под крылышками у него пришпилено удостоверение личности.

День был хмурый, того и гляди пойдёт дождь. Я прихватил с собой чёрный плащ на манер тех, что пилоты несли, перекинув через руку, а новоприобретённая форма пилота лежала у меня в рюкзачке. Чувствовал я себя примерно так же, как, наверное, Кастер, когда очертя голову устремился на индейцев-сиу Сидящего Быка.[7]

И отреагировал в точности, как Кастер, — сломя голову ринулся в атаку против превосходящих сил врага. Зашёл в один из туалетов аэропорта и переоделся в форму, засунув свою одежду в спортивную сумку, после чего покинул аэровокзал, зашагав прямиком к ближайшему входу четырнадцатого ангара.

Охранник стоял в своей будке спиной ко мне. Подходя к воротам, я перекинул плащ через левое плечо, целиком скрыв всю левую сторону кителя, и снял с головы фуражку. Когда же охранник повернулся ко мне, я причёсывал волосы пятернёй, держа фуражку в левой руке.

Не сбившись с шага, я лишь походя бодро бросил:

— Добрый вечер!

Он даже не пытался меня задержать, хотя и ответил на приветствие. Минуту спустя я уже находился в недрах ангара 14 — ангара в самом буквальном смысле слова. Над всем внутренним убранством главенствовал сверкающий Боинг-707, высившийся в глубине здания. Но при том ангар 14 представлял собой и грандиозную контору, разделённую перегородками на кабинеты главного пилота и главной стюардессы, метеослужбы компании и десятки прочих клетушек, где, как я догадывался, разместились прочие сотрудники и службы Pan Am. Народ там так и роился — казалось, всюду сновали десятки пилотов, сотни стюардесс и неисчислимое множество штатских. Как я заключил, последние представляли собой клерков, билетёров, механиков и прочий наземный персонал.

В вестибюле я замешкался. Меня охватила тревога, я вдруг ощутил себя шестнадцатилетним сопляком, в котором каждый с первого же взгляда опознает юнца нежного возраста, не доросшего до пилота, и тотчас вызовет ближайшего фараона. Но головой не вертел. Те, кто удосужились бросить на меня взгляд, не выказывали ни удивления, ни интереса. На стене перед входом висел большой плакат со списком различных отделов и стрелками, указывающими дорогу. Складской отдел находился слева по коридору, оказавшись чем-то вроде военного склада с бесчисленными полками, уставленными ящиками. Как только я подошёл к стойке, навстречу мне из кресла поднялся долговязый хлыщ, чьё имя было вышито на левой стороне рубашки.

— Магу для вас чё-нить исделать? — медоточиво осведомился он. Здесь я впервые услыхал неспешный южный говор, и он пришёлся мне по душе.

— Да, — я изобразил на лице горькую усмешку. — Мне нужна пара крылышек и кокарда. Мой двухлетка вчера вечером сковырнул их с формы и не хочет — да и не может — сказать, куда их подевал.

— Да, сдаётся мене, у нас поболе крылышков у детишков, чем у пилотов, — рассмеявшись, проронил парень. — Ничё, у нас всё равно запасец солидный. Держите. Скажите своё имя и личный номерок. — Взяв бланк из бювара на столе, он положил его на стойку вместе с парой золотых крылышек и кокардой Pan Am и выжидающе замер с ручкой наготове.

— Роберт Блэк, старший помощник, 35099, — сообщил я, прилаживая кокарду и прикалывая крылышки на китель. — Я из Лос-Анджелеса. Нужен мой адрес там?

— Не-а, — ухмыльнулся он, — чёртову компьютеру не нужно ничё, кроме цифирей, — и вручил мне копию формуляра.

Покинуть здание я не спешил, ненавязчиво смешавшись с толпой.

Мне хотелось собрать как можно больше сведений о пилотах и работе авиалиний, и случай подобрать несколько крох информации представился как нельзя более удобный. Несмотря на немалое число пилотов и прочих членов экипажей в здании, никто из них вроде бы не был знаком с остальными. Меня же более всего интересовали закатанные в пластик карточки — явно какие-то удостоверения личности, красовавшиеся на груди у большинства пилотов. Как я заметил, у стюардесс такие карточки тоже имелись, но они обычно пристегивали их к ремням сумочек.

Пара пилотов просматривала объявления, вывешенные на большой доске в вестибюле. Остановившись рядом, я сделал вид, будто тоже читаю объявления — по большей части FAA и Pan Am, — что позволило бросить пристальный взгляд на удостоверение одного из пилотов. Оно оказалось чуть больше прав и очень походило на те, что лежали у меня в кармане, не считая цветной фотографии владельца, размером на паспорт, в верхнем правом углу, а также названия и логотипа Pan American наверху, выдержанных в фирменных цветах компании.

«По-видимому, — размышлял я, покидая здание, — чтобы преуспеть в роли пилота Pan Am, мне понадобится не только униформа». Требуется ещё удостоверение и куда больше сведений о деятельности компании, чем у меня имелось на тот момент. Повесив форму в гардероб, я погрузился в книги. Я часами просиживал в читальных залах и рылся в книжных магазинах, изучая всё, что мог отыскать, о лётчиках, полётах и авиакомпаниях. Особенно ценным оказался попавший мне в руки крохотный томик — мемуары лётчика-ветерана Pan American с десятками фотографий, обильно сдобренные авиационной терминологией. Лишь позже я узнал, что лексикон этого пилота несколько устарел.

Впрочем, я догадывался, что мне следует узнать массу вещей, не вошедших ни в книги, ни в журналы. И потому снова вышел на связь с Pan Am.

— Нельзя ли мне поговорить с кем-нибудь из лётчиков? — поинтересовался я у телефонистки. — Я репортёр школьной газеты и хотел бы написать статью о жизни пилотов — ну, где они летают, как учатся и всё такое. Как вы думаете, кто-нибудь из лётчиков согласится поговорить со мной?

В Pan Am всегда работали замечательные и отзывчивые люди.

— Ну, я могу переключить вас на зал ожидания экипажей, — сказала мне эта женщина. — Может быть, там скучает кто-нибудь из тех, кто мог бы ответить на ваши вопросы.

Там обнаружился капитан, с радостью взявшийся оказать мне эту любезность, восхитившись, что молодёжь интересуется лётной карьерой. Я назвался Бобби Блэком и после ряда невинных вопросов начал спрашивать о том, что меня действительно интересовало.

— А сколько лет самое меньшее может быть пилоту, работающему в Pan Am?

— Ну это как поглядеть, — ответил он. — Кое-кому из бортинженеров, наверно, едва исполнилось двадцать три или двадцать четыре. Самому молодому второму пилоту, пожалуй, под тридцать. Среднему капитану где-то около сорока или чуть за сорок.

— Понятно. А что, лет в двадцать шесть или даже меньше вторым пилотом не стать?

— Да нет, не то, чтобы нет, — тотчас отозвался он. — Не знаю, чтобы у нас было много вписывающихся в эти возрастные рамки, но в некоторых других компаниях, как я заметил, хватает и куда более молодых вторых пилотов. Конечно, многое зависит от типа самолёта, на котором ты летаешь, и трудового стажа. То есть, всё зависит от стажа — сколько пилот проработал в компании.

Я просто-таки наткнулся на золотую жилу.

— А когда вы нанимаете людей… то есть, в каком возрасте лётчик поступает в авиакомпанию — скажем, Pan Am?

— Если я правильно помню, в штат можно попасть в двадцать лет бортинженером, — сообщил капитан, отличавшийся великолепной памятью.

— Значит, прослужив шесть-восемь лет, можно стать вторым пилотом? — гнул я свою линию.

— Возможно, — согласился он. — Правду говоря, я бы не усмотрел ровным счётом ничего необычного, если бы одарённый человек выбился в правые лётчики за шесть-восемь лет, а то и быстрее.

— А вам разрешат сказать мне, сколько лётчики зарабатывают?

— Ну, опять же, это зависит от стажа, маршрута, по которому ты летаешь, количества лётных часов за каждую неделю и прочих факторов. Я бы сказал, что максимальный заработок второго пилота составляет 32 тысячи долларов, а капитана — около пятидесяти.

— А сколько в Pan Am лётчиков? — не унимался я.

— Сынок, — хмыкнул капитан, — вот уж вопрос не по моей части, точного числа я не знаю, но если скажу, что порядка тысячи восьмисот, то вряд ли сильно промахнусь. Цифры поточнее можешь получить у менеджера по персоналу.

— Да ничего, это сгодится, — отозвался я. — И в скольких местах работают эти пилоты?

— Ты говоришь о базах или точках, — поправил он. — В Соединённых Штатах у нас пять баз: Сан-Франциско, Вашингтон, округ Колумбия, Чикаго, Майами и Нью-Йорк. В этих городах живут наши экипажи. На работу они являются в своем городе, — скажем, Сан-Франциско, — вылетают из этого города и заканчивают рейс в этом же городе. Тебе нелишне будет знать, что мы заняты не внутренними перевозками, то есть летаем не из города в город в пределах страны. Мы исключительно международная транспортная компания, доставляющая пассажиров только за границу.

Эти сведения мне очень пригодились.

— Может, это покажется вам странным, капитан, тут сплошное любопытство, но может ли быть так, чтобы я был вторым пилотом, базирующимся в Нью-Йорке, а вы были вторым пилотом, тоже базирующимся в Нью-Йорке, и чтобы мы ни разу не встретились?

— Очень возможно, особенно со вторыми пилотами, что нам с тобой не довелось бы ни разу полететь в одном самолёте, — откликнулся словоохотливый капитан. — Если мы только не столкнёмся на собрании компании или каком-нибудь светском рауте, что маловероятно, мы можем вообще не встретиться ни разу в жизни. Тебе доведётся узнать куда больше капитанов и бортинженеров, чем вторых пилотов. Ты можешь летать с разными капитанами и разными бортинженерами, встречаясь с ними, если тебя переведут, но ни разу не столкнёшься с другим вторым пилотом. На каждом самолете лишь один второй пилот.

Вообще-то, в нашей системе работает так много пилотов, что ни один из них не знает всех остальных. Я проработал в компании восемнадцать лет и вряд ли знаю больше шестидесяти-семидесяти других пилотов.

Слова капитана зажигали в моей голове всё больше огоньков, как шарики в пинболе.

— А я слышал, что пилоты могут летать бесплатно — в смысле, как пассажиры, а не как пилоты. Правда ли это? — гнул я свою линию.

— Да, — подтвердил капитан. — Но тут мы говорим о двух вещах. У нас есть проездные льготы. То есть, я и мои близкие можем полететь куда-нибудь по принципу резерва. То есть, если есть свободные места, мы можем их занять, и это обойдётся лишь в стоимость налога на билеты, который мы платим лично.

А ещё есть транзитный полёт. К примеру, если вечером начальник скажет мне, что я завтра должен быть в L.A.[8] и отправиться в рейс оттуда, и чтобы успеть к сроку, я могу полететь на самолёте Delta, Eastern, TWA или любой другой компании, совершающей рейсы в Лос-Анджелес. Тогда я либо займу свободное пассажирское место, либо, что более вероятно, сяду на откидное сиденье — небольшое складное сиденье в кабине, обычно используемое транзитными пилотами, особо важными персонами или инспекторами FAA.

— А вам придётся помогать вести самолёт? — полюбопытствовал я.

— Да нет. Видишь ли, я буду на самолёте чужой компании. Там могут в виде любезности предложить сесть за штурвал, но я всегда отказываюсь. Мы летаем на чужих самолётах, чтобы попасть куда-нибудь, а не ради лишней работы, — хохотнул он.

— А как это делается — в смысле, как попасть на транзитный рейс? — я пришёл в полнейший восторг. А капитан всё не терял терпения. Наверно, любил детей.

— Ты хочешь знать всё-всё, а? — дружелюбно поинтересовался он и перешёл к ответу на мой вопрос. — Ну… тут идёт в ход то, что мы называем розовым слипом или розовым купоном. Всё происходит так. Скажем, я хочу попасть в Майами на Delta. Отправляюсь в диспетчерскую Delta, показываю им свое удостоверение Pan Am и заполняю розовый бланк Delta, указав место назначения, свою должность в Pan Am, личный номер и номер лицензии пилота FAA. Получаю копию заполненного бланка — это моя «контрамарка». На борту самолёта отдаю эту копию стюардессе — и получаю своё откидное сиденье.

Я ещё не устал слушать, а он вроде был не против продолжать.

— А на что похожа лицензия пилота? Это диплом, который можно повесить на стену, что-то вроде водительских прав или как?

— Нет, — рассмеялся он. — На стену её не повесишь. Честно говоря, описать её трудновато. Размером она примерно с водительские права, но без фотографии. Просто белая карточка с чёрным текстом.

И тут я решил, что настало время отпустить этого славного малого обратно в уютное кресло.

— Ох, капитан, искренне вас благодарю! — выдохнул я. — Вы просто класс!

— Рад, что помог тебе, сынок. Надеюсь, ты получишь пилотские крылышки, если на самом деле стремишься к этому.

На самом деле крылышки я уже получил. А вот чего мне недоставало, так это удостоверения и лицензии пилота FAA. Удостоверение меня не очень волновало, а вот лицензия пилота загнала меня в тупик. FAA — это вам не служба «Товары — почтой».

Потом я зашелестел Жёлтыми Страницами в поисках подходящего удостоверения. Заглянул в раздел «Удостоверения», выбрал фирму на Мэдисон-авеню (любая фирма с конторой на Мэдисон-авеню должна держать марку, рассуждал я), и отправился туда, облачившись в деловой костюм.

Контора оказалась престижная, при входе сидела секретарша, как цербер преграждавшая путь назойливым коммивояжёрам.

— Чем могу служить? — деловито осведомилась она.

— Я бы хотел повидаться с кем-нибудь из менеджеров по работе с корпоративными клиентами, если это возможно, — в тон ей откликнулся я.

Менеджер держался уверенно и величаво, с первого же взгляда было ясно: об одном-единственном удостоверении он и говорить не станет, поэтому я оглоушил его тем, что, по моему мнению, должно было привлечь его внимание и заставить тонкие струны жадности нежно звучать в его душе — перспективой большого заказа.

— Меня зовут Фрэнк Уильямс, я представляю компанию Carib Air из Пуэрто-Рико, — бодро возгласил я. — Как вам, вероятно, известно, мы распространяем свои услуги на континентальные Соединённые Штаты, и в настоящее время в наших службах в Кеннеди работает две сотни человек. Пока что мы пользуемся временными бумажными удостоверениями и хотели бы перейти на официальные, ламинированные пластиковые карты с цветными фотографиями и логотипом компании, похожие на те, которыми пользуются остальные здешние авиакомпании. Нам нужны качественные документы, а вы, как я понимаю, производите качественные продукты.

Если он знал о существовании Carib Air и распространении её деятельности на Соединенные Штаты, то был осведомлён лучше моего. Но он был не из тех, кто позволит банальной вульгарной истине встать на пути солидной сделки.

— О, да, мистер Уильямс! Позвольте продемонстрировать, что у нас имеется в этом классе, — с энтузиазмом заявил он, ведя меня в свой кабинет. Снял с полки громадный каталог образцов в кожаном переплёте, пробежался по оглавлению — от веленевой бумаги до великолепных облигаций с водяными знаками — и продемонстрировал целую страницу разнообразных бланков удостоверений.

— Итак, большинство авиакомпаний, которые мы обслуживаем, пользуется вот такими карточками, — сообщил он, указывая на карточку, выглядевшую дубликатом удостоверения Pan Am. — Здесь личный номер сотрудника, база, должность, описание, фотография и, если пожелаете, логотип компании. Полагаю, прекрасно подойдёт.

— Да, — кивнул я в знак полнейшего согласия, — думаю, как раз такая карточка нам и нужна.

Уж мне-то лично она была нужна наверняка. Он тут же выдал мне все тарифы, в том числе и скидки.

— А не можете ли вы дать мне образец? — спросил я по наитию. — Я бы хотел показать его руководству, ведь последнее слово всё равно за ними.

Не прошло и пары минут, как менеджер сделал мне такую любезность. Я внимательно рассмотрел карточку.

— Всё замечательно, но она пустая, — проговорил я. — Знаете что? Почему бы нам не заполнить ее, чтобы они получили впечатление, как будет выглядеть готовый продукт? Моделью могу послужить хотя бы и я.

— Великолепное предложение! — поддержал менеджер и отвёл меня к камере для съемки на документы, дававшей фото нужного размера буквально через пару минут.

Он сделал несколько снимков, потом мы отобрали один (тут он любезно уступил выбор мне) и, аккуратно обрезав, вклеили на нужное место. Затем он вписал в соответствующие графы мое вымышленное имя, занимаемую должность (второй пилот), фиктивный личный номер, рост, вес, цвет волос и глаз, возраст и пол. Наконец, запечатал её в прозрачный плотный пластик и вручил мне вместе со своей визитной карточкой.

— Не сомневаюсь, что вы будете довольны нашей работой, мистер Уильямс, — сказал он, провожая меня к выходу.

Я уже был абсолютно доволен проделанной им работой за одним маленьким исключением: на этом замечательном удостоверении недоставало узнаваемого логотипа Pan Am и названия компании.

Я как раз ломал голову над решением этой проблемы, когда внимание мое привлекла витрина магазина товаров для тех, кто любит мастерить на досуге. И там, как бы паря на изящно выгнутых тонких кронштейнах, красовалась вереница моделей самолётов, в том числе нескольких коммерческих авиалайнеров. И среди них реактивный лайнер Pan Am с логотипом знаменитой компании на хвосте и названием, выписанным фирменным шрифтом, на фюзеляже и крыльях.

В продаже были модели разных размеров. Я купил набор деталей для самой маленькой, за 2 доллара 49 центов, и поспешил к себе. Детали я выбросил. Следуя инструкции по сборке, намочил переводные картинки в воде, чтобы они отделились от основы. И логотип, и название компании были нанесены на сверхтонкий пластик. Логотип Pan Am я пристроил в верхнем левом углу карточки, а затем тщательно выровнял название компании вдоль верхнего края.

Высохнув, чёткие переводные картинки выглядели так, будто отпечатаны на карточке. Комар носа не подточит. Точный дубликат удостоверения Pan Am. Без микроскопа и не выяснишь, что переводные картинки на самом деле нанесены поверх пластиковой оболочки. Я мог пришпилить удостоверение к нагрудному карману и сойти за своего на ежегодном собрании лётного состава Pan Am.

Впрочем, как липовый пилот, я всё ещё был прикован к земле. Мне ясно помнились слова капитана, которого я интервьюировал под вымышленным предлогом: «Самое главное — твоя лицензия. Нужно иметь её при себе всякий раз, когда садишься за штурвал. Я свою ношу в одном отделении бумажника с удостоверением. Лицензию приходится показывать не реже, чем удостоверение».

Я бился над этим вопросом не один день, но так и не нашёл никакого решения, кроме окончания лётной школы. Снова зачастил в книжные магазины, листая разнообразнейшие публикации об авиации. Я и сам не знал, чего ищу, — но всё-таки нашёл.

Искомое обнаружилось в виде небольшой рекламки в конце одной из книг, размещённой фирмой из Милуоки, занимавшейся изготовлением плакеток, мемориальных досок и латунных табличек и обслуживавшей профессионалов. Всего за тридцать пять баксов фирма предлагала воспроизвести лицензию любого пилота, выгравировав её на серебряной пластине и укрепив на красивой подложке из твёрдого дерева размером двадцать на двадцать восемь сантиметров. При этом компания использовала стандартную печатную матрицу для лицензий, применяемую FAA. Пилоту требовалось лишь предоставить необходимые сведения, в том числе номер лицензии FAA и класс, а фирма присылала серебряную копию лицензии, которую можно выставлять где угодно. Оказывается, у FAA было подразделение «Товары — почтой».

Естественно, я загорелся желанием обзавестись плакеткой, чувствуя, что имея её в своем распоряжении, отыщу способ перенести её в соответствующих размерах на соответствующую бумагу. И у меня появится собственная лицензия пилота!

Идея распалила мой мозг. Писать в фирму я не стал, вместо этого позвонив в их контору в Милуоки. Сказав продавцу, что хотел бы приобрести плакетку, я поинтересовался, можно ли заказать её по телефону.

Не выказав ни малейшего удивления по поводу моей спешки, он ответил:

— Ну, все необходимые сведения вы можете продиктовать мне по телефону, но прежде чем приступить к изготовлению, мы должны получить чек или наличные. А пока можем изготовить её вчерне, пустив как спецзаказ. Вместе с пересылкой и наценкой за спецзаказ это обойдётся вам в 37,50.

Торговаться я не стал. Назвал ему своё вымышленное имя — Фрэнк Уильямс. Указал свой фиктивный возраст и реальные вес, рост, цвет волос и глаз и номер страховки. Номер лицензии пилота или диплома всегда совпадает с номером карточки социального страхования. Класс я себе присвоил наивысший из всех доступных пилоту — транспортная авиация. Сказал, что сдавал экзамены на DC-9, 727 и 707. Адрес я ему указал до востребования, Нью-Йорк (что не в диковинку для лётчиков гражданской авиации, массу времени проводящих в разъездах), сообщив, что деньги переведу сегодня же. На самом деле я их перевёл уже через час. Это был мой единственный реальный платёж за несколько недель.

Плакетка пришла через неделю. Вещь просто шикарная! Моё звание пилота было увековечено в серебре 92 5 пробы, кроме того на копии лицензии красовалась подпись главы Федерального управления гражданской авиации.

С этой плакеткой я заявился в затрапезную типографию в Бруклине, обратившись к главному печатнику:

— Послушайте, я хотел бы уменьшить лицензию, чтобы можно было носить её в бумажнике… ну, знаете, на манер диплома. Такое возможно?

— Боже мой! — с восторгом уставился печатник на плакетку. — А я и не знал, что пилоты получают такие штуковины, когда научатся летать. Она покруче диплома колледжа.

— Ну, на самом деле, лицензия — просто бумага, но она осталась у меня дома в Л.А., — отозвался я. — А эту подружка сделала мне в подарок. Но я застрял здесь на несколько месяцев и хотел бы иметь копию лицензии, входящую в бумажник. Вы можете это сделать, или мне выписывать сертификат из дома?

— Не-а, я справлюсь.

Воспользовавшись специальной камерой, он уменьшил лицензию до реального размера, отпечатал на плотной белой бумаге, обрезал и вручил мне. На всё про всё ушло менее получаса и обошлось мне в жалкую пятёрку. Заламинировал я её при помощи двух кусков пластика уже самостоятельно. Я ни разу не видел настоящей лицензии пилота, но эта наверняка чертовски на неё походила.

Надев мундир пилота, который уже успел отдать в подгонку, чтобы он сидел как влитой, я залихватски сдвинул фуражку, набекрень и сел на автобус до аэропорта Ла-Гуардиа.

Теперь я был готов отправиться в полёт — разумеется, если кто-нибудь поведёт самолёт вместо меня.

Форма источает какие-то чары, особенно, если выдаёт в обладателе редкостные дарования, отвагу или доблесть.

Крылышки десантника говорят, что он — солдат особой породы. Дельфин подводника означает, что он необычный моряк. Синий мундир полицейского символизирует власть. Хаки рэйнджера наводит на мысль об искусстве следопыта. И даже крикливо-яркая ливрея швейцара навевает смутные мысли о помпезности и царственном величии.

Входя в аэропорт Ла-Гуардиа, я себя в форме пилота Pan Am чувствовал просто великолепно, явно внушая окружающим уважение и почитание. Мужчины смотрели на меня кто с восхищением, кто с завистью. Очаровательные женщины и девушки улыбались мне. Полицейские аэропорта любезно кивали. Встречные пилоты и стюардессы улыбались, заговаривали со мной или поднимали руки в знак приветствия. Казалось, каждый мужчина, женщина и ребенок, заметившие меня, источали тепло и дружелюбие.

Это пьянящее чувство пришлось мне по душе. Правду говоря, я тут же попал в полнейшую от него зависимость. В ближайшие пять лет этот мундир стал моим вторым я. Я пользовался им точь-в-точь так же, как наркоман ширяется героином. Всякий раз, когда меня охватывали одиночество, уныние, чувство отверженности или сомнения в себе, я надевал мундир пилота и устремлялся в толпу. Форма возвращала мне уважение и чувство собственного достоинства. Без неё я порой чувствовал себя бесполезным и удручённым. А в кителе пилота в подобные времена чувствовал себя так, будто надел шляпу Фортунато[9] и шагаю в семимильных сапогах.

В то утро я кружил вместе с толпой в вестибюле Ла-Гуардиа, упиваясь своим вымышленным положением. Я решительно настроился обманом проложить себе путь на борт самолёта, отправляющегося в далёкий город, чтобы заняться там чековыми махинациями, но всё тянул с осуществлением этого решения — уж слишком меня тешило выпадавшее на мою долю внимание и почтение.

Проголодавшись, я зашёл в одно из многочисленных кафе аэропорта, плюхнулся на табурет у стойки и заказал сэндвич с молоком. И уже доедал, когда на табурет по соседству уселся второй пилот TWA. Поглядев на меня, он кивнул, заказал кофе с рогаликом, после чего окинул меня взглядом, в котором сквозило легкое любопытство.

— И что это Pan Am делает у нас в Ла-Гуардиа? — небрежно поинтересовался он. Очевидно, Pan Am из Ла-Гуардиа не летала.

— А, просто транзитным из Фриско на первом попавшемся рейсе, — не растерялся я. — Жду вертушку до Кеннеди.

— На каком оборудовании летаешь? — полюбопытствовал он, впиваясь зубами в рогалик.

Мои мозги превратились в глыбу льда, я едва не подскочил. Оборудование? Что он называет оборудованием? Двигатели? Навигационные инструменты? Что?! Я что-то не припоминал, чтобы это слово употребляли в связи с гражданской авиацией. Я лихорадочно подыскивал ответ на этот вопрос, явно казавшийся ему вполне заурядным. Я мысленно перечитал мемуары ветерана Pan Am — небольшую книжку, понравившуюся мне по-настоящему и ставшую для меня чуть ли не учебником. И не припомнил, чтобы он хотя бы раз употребил слово «оборудование».

Однако оно наверняка имеет какое-то значение. Лётчик TWA глядел на меня, дожидаясь ответа.

— «Дженерал Электрик», — бухнул я наугад. И определённо промахнулся. Во взгляде его заблестел лёд, а на лице промелькнуло настороженное выражение.

— А-а, — проронил он уже без намёка на дружелюбие, сосредоточившись на кофе с рогаликом.

Залпом проглотив остаток молока, я бросил на стойку три доллара, более чем щедро оплатив свой заказ, и встал.

— Пока, — кивнул я пилоту TWA и направился к двери.

— Пшылывжоу, — буркнул он. Не знаю, что именно он имел в виду, но реплика подозрительно смахивала на нечто эдакое, что проделать мне было не под силу.

Так или иначе, я понял, что несмотря на всю предыдущую работу и титанические изыскания, ещё не совсем готов к вылазке на попутке. Яснее ясного, что сначала, помимо прочего, нужно получше овладеть лётным жаргоном. Уже покидая здание аэровокзала, я заметил стюардессу TWA, воюющую с тяжеленным чемоданом.

— Позвольте помочь? — спросил я, протягивая руку к багажу.

— Спасибо, — охотно уступив, широко улыбнулась она. — Служебный автобус прямо у выхода.

— Только что сели? — поинтересовался я, шагая к автобусу.

— Да, — поморщилась она, — я просто выжата, как лимон. Половина народа в грузе оказались продавцами виски, мотавшимися на собрание по продажам в Шотландию. Можете себе представить, на что походила обстановочка.

Тут же представив это, я рассмеялся.

— А на каком оборудовании летаете? — вдруг спросил я по наитию.

— Семь-ноль-семь, я их обожаю, — проговорила она, когда я уже закидывал чемодан в автобус. Помедлив перед дверью, она протянула руку. — Большое спасибо, друг. Без ваших мускулов мне бы не справиться.

— Рад помочь, — ответил я, ни капельки не покривив душой. Она была тоненькая и элегантная, с лицом феи и золотисто-каштановыми волосами. Чрезвычайно привлекательная. В иных обстоятельствах я бы реально попытался познакомиться с ней поближе. Я даже не спросил, как её зовут. Она была очаровательна, но знала о пассажирских перевозках всё от и до, и свидание с ней могло обернуться полнейшим фиаско.

Лётный персонал явно любил помолоть языком, а я в данный момент уж точно не был готов внедриться в их круг. Итак, «оборудование» означает «самолёт», раздумывал я, шагая к своему автобусу. Чувствовал я себя глуповато, но на полпути в Манхэттен разразился смехом, когда мне пришло в голову, что тот старший помощник TWA, наверное, уже вернулся в пилотский зал ожидания и рассказывает остальным лётчикам TWA, как только что повстречал сопляка из Pan Am, летающего на стиральной машине.

Ближайшие дни я провёл в раскопках. В прошлом я уже открыл, что наилучший источник сведений об авиакомпаниях — сами авиакомпании, и потому принялся обзванивать их одну за другой, выуживая у собеседников нужную информацию. Представлялся то студентом колледжа, готовящим работу о пассажирских авиаперевозках, то начинающим писателем, то журналистом или репортёром одной из местных газет.

Обычно я обращался в отдел компании по связям с общественностью. Как выяснилось, авиационные пресс-атташе любят поговорить о своих компаниях. Подозрения, что моё авиационное образование пребывает на уровне детского сада, быстро подтвердились, но всего за неделю я экстерном проскочил старшие классы средней школы и колледж и уже трудился над дипломной работой на звание бакалавра.

Авиационные пиарщики — многие из них и сами когда-то были лётчиками — услужливо скармливали мне массу аппетитных фактов и технических подробностей: типы лайнеров, используемых и американскими, и зарубежными компаниями, ёмкость их топливных баков, скорости, высоты, грузоподъёмность, число пассажиров и членов экипажа и прочие премудрости.

К примеру, я узнал, что немалая часть пилотов гражданской авиации пришла в неё с военной службы. Не получившие лётной подготовки ни в ВВС, ни в военно-морской авиации переходили из мелких авиакомпаний местных перевозок или заканчивали частные лётные школы наподобие Эмбри-Риддл.

Университет аэронавтики Эмбри-Риддл в Дэйтона-Бич, Флорида — самое авторитетное и, пожалуй, крупнейшее лётное учебное заведение в стране, проинформировали меня, этакий Нотр-Дам воздушных просторов.[10] Выпускник высшей школы, не имеющий об аэронавтике ни малейшего понятия, может поступить в Эмбри-Риддл и через несколько лет выйти из неё уже умеющим летать на любом современном авиалайнере.

— Все наши пилоты, не служившие ни в ВВС, ни в морской авиации — выпускники Эмбри-Риддл, — с гордостью сказал один специалист по связям с общественностью.

О войсках я ничего не знал, и не отличил бы рядового от вице-адмирала и потому увенчал себя воображаемыми лаврами выпускника Эмбри-Риддл, окончившего fantasy cum laude, с двусмысленно фантастическим отличием, а после наделил себя парой лет мифического стажа в Eastern Airlines.

По мере того как мои познания об авиации углублялись, а лётный лексикон пополнялся, уверенность в собственных силах мало-помалу возвращалась. Я открыл чековый счёт на имя Фрэнка Уильямса, в качестве адреса оставив номер абонентского ящика, и когда заказанные две сотни именных чеков прибыли по почте, попытался обналичить несколько в новом обличий пилота гражданской авиации.

Всё равно, что ходить на охоту в зоопарк. От торопливости кассиры не успевали извлекать деньги из касс. Большинство даже не спрашивали удостоверения личности, но я всё равно совал им под нос свое липовое служебное удостоверение и эрзац лицензии пилота. Нельзя, чтобы мои искусные произведения остались незамеченными. Первая пара выписанных мной чеков были настоящими, а вот остальные не стоили даже обёртки от жевательной резинки.

Я зачастил в Ла-Гуардиа — не с намерением попасть на какой-нибудь рейс, а чтобы встречаться с авиационным персоналом и подслушивать профессиональные разговоры. Так сказать, испытать свой словарный запас. Аэропорта Кеннеди я избегал, поскольку там базировалась Pan Am. Я боялся, что первый встречный пилот Pan Am в Кеннеди с первого же взгляда распознает во мне мошенника, на месте предаст меня военно-полевому суду и лишит меня не только крылышек, но и пуговиц.

В Ла-Гуардиа я блаженствовал, как медведь в малине. Сдаётся мне, что о некоторых книгах всё же судят по обложке — я в своей униформе мгновенно стал бестселлером. Я входил в кафе, где обычно отдыхало с дюжину, а то и больше пилотов и других членов экипажа, и неизменно кто-нибудь предлагал мне составить ему или им компанию. Чаще им, потому что лётчики склонны гоготать стадом, как гуси. То же самое и в коктейль-барах в окрестностях аэропорта. Я никогда не пил, потому что ещё не причастился к алкоголю и не знал, как он на меня подействует, но моя абстиненция никого не смущала.

Как я выяснил, любой пилот может изящно уклониться от угощения, сославшись на обязательные «двенадцать часов от бокала до штурвала». При том никому явно не приходило в голову, что я штурвала даже в глаза не видел. Мой облик всегда принимали за чистую монету. Раз на мне мундир пилота Pan Am, — значит, я и есть пилот Pan Am. Авиаторы пришлись бы Барнуму очень по душе.[11]

Поначалу я больше отмалчивался, позволяя беседе течь без моего участия, запоминая словечки и фразы из авиационного жаргона, и вскоре уже изъяснялся на лётном жаргоне, как на родном. Для меня Ла-Гуардиа стала Берлитцем воздушных трасс.[12]

Часть моих «учебников» была просто-таки шикарна. Похоже, стюардессы не очень-то привыкли видеть по-настоящему молодых пилотов, годившихся им в ровесники. «Приве-е-ет!» — то и дело мимоходом говорила какая-нибудь из них, стреляя глазками, и в голосе её недвусмысленно сквозило приглашение. Я чувствовал, что отклонить могу лишь сколько-то из них, не показавшись грубияном, и вскоре ухаживал сразу за несколькими девушками. Я водил их в рестораны, в театры, на балет, на симфонические концерты, в ночные клубы и кино. А ещё либо к себе, либо к ним.

Я обожал их за ум.

Да и всё остальное в них было восхитительно. Но поначалу меня больше интересовали профессиональные знания девушек, чем их тело. Разумеется, я не возражал, если одно органично сочеталось с другим. Спальня может быть великолепным классом.

А я был одарённым учеником — в том смысле, что узнать что-нибудь, скажем, о бухгалтерской стороне авиаперелётов, когда тебя покусывают за плечо и впиваются ногтями в спину, можно лишь проявляя академическую сосредоточенность. Нужно всем сердцем стремиться к знаниям, чтобы сказать обнажённой даме: «Эге, да это твоя лётная инструкция? А у наших стюардесс немножко другие».

Копался у них в мозгах я очень аккуратно. Даже провёл с тремя стюардессами неделю на горном курорте в Массачусетсе, и ни одна из них не усомнилась в моём статусе пилота, хотя запас моих жизненных сил и подвергся кое-каким сомнениям.

Не стоит думать, будто стюардессы вообще склонны к промискуитету. Как раз напротив. Миф о том, что все стюардессы страстные нимфоманки, — только миф. Если уж на то пошло, то «стюшки» куда осмотрительнее и разборчивее в своей половой жизни, чем женщины иных профессий. Все, кого я узнал, были умными, образованными и ответственными молодыми женщинами, отлично справлявшимися со своей работой, а ведь я особо не выбирал. Те, что стали моими партнёршами, запрыгнули бы ко мне в постель, даже будь они секретаршами, медсестрами, библиотекаршами или ещё кем-нибудь. Стюшки — женщины славные. У меня остались очень добрые воспоминания о тех, кого я повстречал, и если какие-то из воспоминаний приятнее других, то вовсе не обязательно из-за сексуального подтекста.

Я даже не стал соблазнять одну, запомнившуюся мне особенно живо. Она была старшей стюардессой «Дельты» и встретилась со мной во время начальной стадии освоения лётного арго. У неё была машина в аэропорту, и однажды вечером она предложила подкинуть меня в Манхэттен.

— Вы не подбросите меня сначала до «Плазы»? — спросил я, пока мы шагали через вестибюль. — Мне нужно обналичить чек, а там меня знают. (Там меня не знали, но я намеревался изменить это положение дел).

Тут стюардесса остановилась, широким жестом указав на десятки билетных касс, выстроившихся по обе стороны циклопического вестибюля. В Ла-Гуардиа, наверно, торговало билетами за сотню разных авиакомпаний.

— Обналичьте свой чек в одной из касс. Любая из них примет его у вас.

— В самом деле? — я несколько удивился, но сумел это скрыть. — Это именной чек, а мы ведь здесь не работаем, знаете ли.

— Какая разница? — пожала она плечами. — Вы пилот в форме Pan Am, и любая здешняя авиакомпания примет ваш чек в знак любезности. Ведь в Кеннеди так делают, разве нет?

— Не знаю. Мне ещё ни разу не доводилось получать деньги по чеку в билетной кассе, — честно признался я.

Касса American оказалась ближайшей. Подойдя к ней, я предстал перед свободным кассиром.

— Вы можете обналичить мне именной чек на сто долларов? — осведомился я с — чековой книжкой в руках.

— Разумеется, буду только рад, — улыбнулся он и принял фальшивку, едва взглянув на неё. И даже не попросил предъявить документы.

С той поры я частенько обналичивал чеки в авиационных кассах. Я харчевался в Ла-Гуардиа, как лис в индюшатнике; аэровокзал был так громаден, что риск попасться сводился к минимуму. Скажем, я обналичивал чек в кассе Eastern, а после направлялся в другую часть аэропорта, чтобы поживиться из сейфа другой авиакомпании. Я был осмотрителен, никогда не наведывался в одну кассу дважды. Сокращённую версию того же мошенничества я пустил в ход в Ньюарке, да и в Тетерборо закинул несколько липовых чеков. Я нарезал липу быстрее, чем русские мастера — ложки.

У всякого игрока есть свой коронный номер. Мой заключался в том, что я совершал набеги на гостиницы и мотели, где останавливались транзитные экипажи. Я даже купил авиабилет до Бостона туда и обратно — честный билет, купленный на ворованные деньги, и прежде чем улизнуть обратно в Нью-Йорк, успел завалить аэропорт Логан и окрестные гостиницы своей макулатурой.

Раззадоренный успехом, расхрабрившись из-за лёгкости, с которой выдавал себя за пилота, я наконец решил, что окончательно готов к операции «Транзит».

Я жил на Вест-Сайде, в доме без лифта, сняв крохотную квартирку на имя Фрэнка Уильямса. Квартплату отдавал пунктуально и только наличными. Домовладелица, появлявшаяся лишь затем, чтобы позаботиться о деньгах, считала, будто я работаю в магазине канцтоваров. Никто из других жильцов меня не знал, и в форме пилота я в доме никогда не показывался. Телефона у меня не было, почту на этот адрес я не получал ни разу.

Когда же я сложил вещички и смотал удочки, не осталось ни малейшего следа, позволявшего меня выследить. Учуять его не сумела бы даже лучшая ищейка на всем Голубом Хребте с носом величиной с тыкву.

Доехав до Ла-Гуардиа на автобусе, я отправился в диспетчерскую Eastern. Там за перегородкой работало трое молодых людей.

— Да, сэр, чем могу служить? — осведомился один из них.

— Мне нужен транзит до Майами ближайшим рейсом, если есть места, — я извлёк свое поддельное удостоверение Pan Am.

— Один как раз вылетает через четверть часа, мистер Уильямс, — сообщил он. — Хотите успеть на него или подождать послеполуденного рейса? Откидное сиденье свободно на обоих.

Тянуть я не хотел.

— Давайте этот, смогу поваляться на пляже подольше.

Он пододвинул мне розовый бланк. Хотя я ещё ни разу и не видел его, он был знаком мне благодаря беседе с любезным капитаном Pan Am. Требовалось привести минимум сведений: имя, компания, личный номер и должность. Вписав их, я отдал бланк служащему, а он оторвал верхний листок и вручил его мне. Я уже знал, что это посадочный талон.

Потом, сняв трубку телефона, он попросил соединить с диспетчерской FAA, и в желудке у меня вдруг словно затрепыхались сотни мохнатых мотыльков.

— Это Eastern, — проговорил он. — У нас откидное на рейс 602 до Майами. Фрэнк Уильямс, второй пилот, Pan Am… Ладно, спасибо. — Повесив трубку, он кивком указал на дверь за большим окном. — Можете пройти туда, мистер Уильямс. Посадка через терминал слева.

Самолёт оказался «Боингом-727». Большинство пассажиров уже заняли свои места. Отдав свой розовый купон стюардессе у входа, я свернул к кабине, как будто делаю подобное не первый год. Заталкивая сумку в багажный отсек, указанный стюардессой, и протискиваясь через низенькую дверцу в кабину пилотов, я чувствовал, как душу переполняют дерзость и радость жизни.

— Привет, я Фрэнк Уильямс, — сказал я трём лётчикам, сидевшим внутри. Они были заняты тем, что, как я узнал впоследствии, называется предполётной проверкой, и не обратили на меня никакого внимания, ограничившись кивками в знак приветствия.

Я оглядел забитую приборами кабину, и мотыльки затрепыхались снова. Я не видел откидного сиденья и не имел понятия, как оно выглядит. В кабине было лишь три места, и все три были заняты.

Потом бортинженер поднял голову и широко улыбнулся.

— Ой, извини! — протянув руку мне за спину, он закрыл дверь кабины. — Садись!

Как только дверь закрылась, рычажок в полу со щелчком опустился. Я осторожно опустился на крохотный насест, чувствуя потребность закурить. А ведь я никогда не курил.

Больше никто не обмолвился со мной ни словом, пока самолёт не оторвался от земли. Потом капитан — краснолицый здоровяк с проседью в каштановых волосах — назвался сам и представил мне второго пилота и бортинженера.

— Давно ты в Pan Am? — поинтересовался он, и по его тону я понял, что он спросил это лишь для поддержания беседы.

— Уже восьмой год, — брякнул я, тут же пожалев, что не сказал «шестой».

Однако ни один из троицы не выказал ни малейшего удивления. Должно быть, подобный стаж вполне соответствовал моему рангу.

— А на каком ты оборудовании? — справился второй пилот.

— Семь-ноль-седьмые, — не спасовал я. — Всего пару месяцев, а до того на DC-8.

Хотя я и сидел всю дорогу до Майами как на иголках, на деле всё оказалось до смешного просто.

У меня поинтересовались, где я учился, и я сказал что в Эмбри-Риддл. Сказал, что Pan Am наняла меня прямо со школьной скамьи. После этого разговор стал совсем бессвязным и необязательным, и поддерживали его, в основном, трое лётчиков Eastern. В мой адрес не последовало более ни одного вопроса, ставившего под сомнение мое вымышленное положение. В какой-то момент второй пилот, следивший за радиопереговорами, протянул мне наушники, спросив, не хочу ли я послушать, но я отказался со словами, что предпочел бы рок, и это вызвало дружный взрыв смеха. Зато я усердно следил за их переговорами, запоминая жаргонные выражения, которыми они обменивались, и мысленно отмечая, как они употребляют лётное арго. Все трое были женаты и изрядную часть времени говорили о своих семьях.

Из стюардесс кабину обслуживала миловидная миниатюрная брюнетка. Сходив в туалет, я на обратной дороге в кабину мимоходом заглянул в служебный отсек и вовлёк её в разговор. Узнав, что в Майами у неё отпуск, я перед возвращением в кабину назначил ей свидание на тот же вечер. Остановиться она собиралась у живущей там подружки.

Покидая самолёт, я поблагодарил лётчиков. Они же небрежно пожелали мне удачи, а капитан сказал, что откидное сиденье в моем распоряжении «всякий раз, когда понадобится».

В Майами я ещё не бывал. Красочная тропическая растительность и пальмы вокруг аэропорта, жаркое солнце и прозрачный, чистый воздух удивили меня и обрадовали. Отсутствие высоких зданий, кажущаяся необъятность просторов, цветастые и небрежные одеяния людей, роившихся вокруг, навеяли мне ощущение, будто я очутился в чужеземном сказочном краю. Я уже шагал по зданию аэропорта, когда до меня вдруг дошло, что не имею ни малейшего понятия, где Pan Am размещает своих людей в Майами. Ну это-то выяснить было нетрудно.

Я подошёл к билетной кассе Pan Am, и кассирша, хлопотавшая с пассажирами, извинившись, вышла мне навстречу.

— Могу я чем-нибудь помочь? — поглядела она на меня с любопытством.

— Да. Я впервые на отдыхе в Майами, транзитом по замене. Обычно я сюда не летаю и прибыл в такой спешке, что никто не сообщил мне, где мы, чёрт возьми, тут останавливаемся. Где наше лежбище?

— А, да, сэр, если речь идёт менее чем о сутках, мы останавливаемся в мотеле «Небесный путь», — отозвалась она, внезапно преисполнившись желанием помочь и удружить.

— Ещё бы! — усмехнулся я.

— Ну, тут недалеко, — продолжала она. — Можете подождать служебного автобуса или доехать на такси. Возьмёте такси?

— Пожалуй, — на самом деле такси было самым приемлемым для меня вариантом. Ехать в автобусе, набитом настоящими лётчиками Pan Am, мне ещё было не с руки.

— Тогда подождите минуточку, — она вернулась на свое место, извлекла из ящика стола карточку размером с квитанцию и вручила её мне. — Просто отдайте любому таксисту перед зданием. Желаю приятного пребывания.

Разрази меня гром, если полученная карточка не была билетом на бесплатную поездку в такси, принимаемым любой конторой биндюжников Майами. Чёрт, да авиаторы живут в пресловутой стране, где текут молочные реки с кисельными берегами, думал я, покидая аэропорт. Я обожал молоко и понимал, что, остановившись в мотеле, окажусь не то что в киселе, а в настоящем малиннике. Зарегистрировавшись под вымышленным именем, вместо адреса я указал «Нью-Йорк, Главпочтамт, до востребования». Взяв карточку, портье мельком взглянула на неё и поставила поверх красную печать «ЛЁТНЫЙ ЭКИПАЖ».

— Выезжаю завтра утром, — предупредил я.

— Хорошо, — кивнула она. — Если хотите, можете подписать сейчас, и тогда утром вам не придётся сюда заглядывать.

— Да нет, подпишу утром. Ночью у меня могут возникнуть кое-какие расходы.

Пожав плечами, она убрала карточку.

В мотеле ни одного сотрудника Pan Am я не увидел. Если они и были возле бассейна, где собралась оживлённая толпа, то ничьего внимания я не привлёк. В номере я переоделся в цивильное и позвонил стюардессе Eastern по полученному от неё номеру телефона.

Она заехала за мной на автомобиле своей приятельницы, и мы прошвырнулись по ночным заведениям Майами-Бич. Никаких поползновений в её адрес я не предпринимал, но мне было не до ухаживаний: успех первой авантюры в роли фиктивного летуна так окрылил меня, что ни о чём эдаком я и не помышлял. А к тому времени, когда начал думать, она уже высадила меня на обочине у «Небесного пути» к отправилась домой.

Выписался я назавтра в 5:30 утра. Когда я вошёл в вестибюль, там был лишь сонный ночной портье. Забрав ключ, он протянул мне счёт за номер.

— А чек не обналичите? — поинтересовался я, подписывая счёт.

— Конечно, удостоверение у вас при себе?

Показав ему удостоверение, я выписал чек на сотню долларов в адрес гостиницы, а он записал на обороте чека вымышленный личный номер с моего поддельного удостоверения и вернул мне его вместе с пятью двадцатидолларовыми купюрами. Доехав до аэропорта на такси, час спустя я уже направлялся транзитным в Даллас рейсом Braniff Air. Диспетчеры Braniff не проявляли ни малейшего любопытства, но пару мучительных минут мне пережить всё-таки пришлось.

Я и не знал, что из Далласа Pan Am не летает, но понимал, что транзитные пилоты всегда должны лететь по делу.

— Какого чёрта тебе понадобилось в Далласе? — мимоходом полюбопытствовал второй пилот. Я лихорадочно подыскивал ответ, когда он мне сам его подсказал. — Чартер, или что?

— Ага, груз, — выдохнул я, зная, что Pan Am занимается грузоперевозками по всему миру. На этом вопрос и был исчерпан.

Ночь я провёл в мотеле, где останавливались экипажи нескольких авиакомпаний, липовым чеком нагрев этот постоялый двор на сотню, и тотчас транзитным рванул в Сан-Франциско. В ближайшие два года я с теми или иными вариациями следовал всё той же процедуре. Modus operandi, он же почерк преступника, как называют это легавые.

Моё мошенничество было, так сказать, готово к употреблению — авиакомпании, мотели и отели сделали всё, чтобы под него подставиться. Разумеется, гостиницы и мотели вокруг столичных или международных аэропортов считали, что делают отличный бизнес, заключая соглашения о предоставлении проживания для экипажа всех, каких только возможно, авиакомпаний, что гарантировало гостиницам минимальную занятость и, несомненно, большинство управляющих полагали, что присутствие пилотов и стюардесс привлечёт к ним и других путешественников, ищущих приюта.

Авиакомпании считали такое соглашение выгодным, потому что гостиницы гарантировали ночлег их экипажам даже во время конференций, выставок и фестивалей, когда номера обычно бывали распроданы. Из многочисленных бесед на эту тему я знаю, что лётным экипажам всегда приходился по душе такой тарифный план, когда счёт за проживание и причитающееся питание выставляли компании, что упрощало их расчёты.

Соглашение о транзитных рейсах между всеми авиакомпаниями мира тоже представляло собой дальновидную деловую практику — не просто взаимную любезность, а систему, обеспечивающую лётчикам максимальную мобильность в экстренных случаях.

Однако надзор, аудит и прочие процедуры контроля над исполнением соглашений и договоров — по крайней мере, в тот период — были слишком расслабленны, небрежны, неуклюжи, а то и совсем не существовали. Вполне понятно, что деятельность служб безопасности аэропортов тоже была сведена к минимуму. Террористические акты и угоны самолётов тогда в моду ещё не вошли. Аэропорты — сами по себе целые города — отличались низким уровнем преступности, и самой распространённой проблемой было воровство.

Очевидно, никто даже не выходил за рамки розовых «транзитных» бланков — разве что в экстренных обстоятельствах — запрашивая подтверждение личности пилота, его bona fides. Формуляр на транзитный рейс представлял собой оригинал и две копии: оригинал отдавали мне в качестве посадочного талона, и в самолёте я отдавал его старшей стюардессе. Я видел, что диспетчер всегда звонил на вышку FAA, чтобы известить её диспетчеров, что в таком-то рейсе на откидном сиденье будет пассажир, но не знал, что копию розового талона отправляли в FAA. Предположительно, третий экземпляр просто оставляли в архивах соответствующей компании. Служащий авиакомпании, подавший заявление в полицию о моих эскападах, предъявил объяснение, казавшееся ему вполне логичным: «Да разве можно предположить, что человек в форме пилота, с надлежащими документами и явно знающий процедуру транзита — обманщик, чёрт побери?!»

Но я всегда подозревал, что большинство посадочных листков, заполненных мной, попросту отправлялись в мусор — и оригинал, и обе копии.

Имелись и другие факторы, увеличивавшие мои шансы на успех. Поначалу я не замахивался на крупные дела, ограничиваясь обналичиванием чеков в мотелях, отелях и в офисах авиакомпаний на суммы до ста долларов, и зачастую мне говорили, что наличных не хватит на оплату чека более чем на 50–75 долларов. Моим ничего не стоящим чекам всегда требовалось несколько дней на дорогу до Нью-Йорка по маршрутам клирингового центра, и когда чек возвращался со штампом «перерасход средств», меня уж и след простыл.

Да и то, что счёт у меня был вполне легальный (по крайней i мере, с виду), тоже способствовало успеху. Банк не возвращал мои чеки с пометками «недействителен», «мошенничество» или «подделка». Их просто-напросто возвращали с пометкой «недостаточно средств для покрытия».

Чековые операции составляют большую часть бизнеса авиакомпаний и гостиниц, и большинство чеков, возвращаемых им из-за перерасхода средств на счёте — отнюдь не попытки мошенничества. Обычно это лишь следствие прискорбной небрежности со стороны владельца счёта. В большинстве случаев таких людей отыскивают, и они оплачивают свои чеки. Во многих случаях выданные мной чеки сначала просто накапливали, и только потом начинали предпринимать попытки отыскать меня через Pan Am. Не сомневаюсь, что во многих других случаях пострадавшие предприятия просто списывали расходы, не утруждаясь дальнейшими розысками.

Те же, кто всё-таки утруждался, обычно передавали дело местной полиции, что ещё более поощряло мой спортивный азарт и было мне на руку. Очень немногие департаменты полиции — а скорее всего ни один из них — располагали адекватно укомплектованными подразделениями по борьбе с финансовыми преступлениями, даже в столичных городах.

А ни один из инспекторов любой полиции не взваливает на себя такое тяжкое бремя, как офицер, приставленный к делам о фиктивных чеках. Махинации с чеками — одно из самых распространённых преступлений, а профессиональные макулатурщики — коварнейшие и умнейшие из преступников, поймать которых на горячем труднее всего. Ситуация не улучшилась и поныне, а уж тогда тем более, но это отнюдь не говорит об отсутствии талантов или решимости у связанных с этим полицейских. Если учесть, сколько жалоб им приходится разбирать ежедневно, остаётся лишь восхищаться тем, как высок у них процент раскрываемости. В своей работе они обычно руководствуются определёнными приоритетами. Скажем, команда детективов разрабатывает операцию по поводу поддельных чеков на зарплату, разоряющих местных торговцев на 10 тысяч в неделю, — очевидно, дело рук целой банды. Сверх того у них лежит заявление ювелира, из-за мошенника с ничего не стоящим чеком лишившегося перстня стоимостью 3 тысячи. И ещё заявление от банкира, чей банк выдал 7500 долларов по поддельному чеку. Да плюс пара-тройка десятков дел местных фальсификаторов. И тут им поступает заявление управляющего мотелем, потерявшего сто зелёных из-за кидалы, разыгрывающего из себя пилота гражданской авиации, а преступление совершено две недели назад.

Так как же поступят детективы? Проделают необходимые рутинные ходы и только. Выяснят, что нью-йоркский адрес подозреваемого вымышлен. Узнают, что в Pan Am такой пилот не работает. Может, зайдут настолько далеко, что вычислят, что самозванец надул авиакомпанию, бесплатно прокатившись в Чикаго, Детройт, Филадельфию, Лос-Анджелес или какой-нибудь иной отдалённый город. Они отправят сообщение в соответствующие города по полицейскому телетайпу и отложат заявление в архив на случай появления новых сведений — вот как они поступят. Они сделали всё, что могли.

А я, как шмель, продолжал летать и собирать мёд на стороне.

Принимая во внимание два последних фактора моей гипотезы, ничуть не удивительно, что я мог действовать столь свободно и бесстыдно. В то время полиция ещё не располагала Национальным информационным центром по борьбе с преступностью.[13] Имей я дело с компьютеризированной полицейской сетью, располагающей грандиозным запасом фактов и цифр, связанных с преступлениями, моя карьера могла бы укоротиться на годы. И наконец, я был первопроходцем в мошенничестве, столь невероятном, столь невозможном с виду и вопиюще дерзком, что оно удавалось.

В последние месяцы своих приключений я наткнулся на капитана Continental, с которым летал попутчиком уже пару раз. У меня внутри всё заледенело, но тут он растопил лёд теплом приветствия. Потом рассмеялся и сказал:

— Знаешь, Фрэнк, я тут пару месяцев назад говорил с одной стюардессой Delta, так она сказала, что ты аферист. Я сказал, что это чушь полнейшая, что ты сидел за штурвалом моей птички. Чем ты так не угодил девушке, парень? Не удовлетворил или выгнал из постели?

Мои приключения… Первые пару лет именно так мне они и представлялись — приключениями. Преступными, естественно, но всё равно приключениями.

Я вёл тетрадь — тайный дневник, куда записывал выражения, технические сведения, разнообразные данные, имена, даты, места, телефонные номера, мысли и прочую информацию, которую считал необходимой или потенциально полезной.

Она представляла собой журнал комбинаций, учебник, чёрный список, дневник и авиационную библию, и чем дольше я действовал, тем больше в ней появлялось записей. Одна из первых пометок гласит: «коридор планирования». Термин этот упомянули во время моего второго транзита, и я записал его, чтобы при случае выяснить значение. Коридор планирования оказался огнями, обозначающими посадочную полосу. Дневник пестрит сведениями разнообразнейшего рода, оказавшимися бесценными для моей мистификации. Если вы притворяетесь пилотом, полезно знать такие вещи, как расход топлива в полёте (7 500 литров в час), что самолёт, летящий на запад, придерживается чётных эшелонов — высот (20 тысяч футов, 24 тысячи футов и т. п.), а летящий на восток — нечётных (19 тысяч футов, 27 тысяч футов и т. п.), или что все аэропорты опознают по трехбуквенному коду (LAX, Лос-Анджелес; 1 JFK — Кеннеди или LGA — Ла-Гуардия, Нью-Йорк и т. п.).

Для серьёзного мошенника мелочи играют огромную роль. Имена всех членов экипажей, с которыми я познакомился, типы самолётов, на которых они летали, их маршруты, компании и базы вошли в тетрадку в числе полезнейших данных.

Скажем, во время попутки на рейсе National.

— Ребят, вы откуда?

— Базируемся в Майами.

Взгляд украдкой в дневник и:

— Эй, а как дела у Рэда? Ведь кто-нибудь знает Рэда О'Дэя. Как поживает наш ирландец?

Рэда О'Дэя знали все трое.

— О, да ты знаком с Рэдом, а?

— Ага, летал с ним пару раз на откидном. Классный парень!

Подобные обмены репликами поддерживали мой образ пилота, заодно обычно предотвращая ненавязчивые перекрёстные допросы, которым я подвергался поначалу.

Просто присматриваясь и прислушиваясь, я стал экспертом и в других вещах, положительно сказавшихся на моей роли. После второго полёта я уже всегда брал наушники послушать радиопереговоры, если предлагали, хотя многие пилоты предпочитают включать громкоговорители, избавляющие от необходимости надевать головные телефоны.

Приходилось мне и немало импровизировать. Когда я летел на откидном в город, не имевший отношения к Pan Am, — к примеру, Даллас, — и не знал, какими мотелями или отелями пользуются авиаторы, я просто подходил к ближайшей билетной кассе.

— Послушайте, я здесь жду чартера, прилетающего завтра. Где тут наши? — вопрошал я.

И всегда получал в ответ одно или несколько названий ближайших мест постоя. Выбирал одно, отправлялся туда и регистрировался, и ни разу не наткнулся на возражения, прося счёт за ночлег выставить Pan Am. У меня лишь спрашивали адрес Pan Am в Нью-Йорке.

Порой я окапывался в каком-нибудь городе на две-три недели, чтобы обеспечить тылы. Открывал счёт, скажем, в банке Сан-Диего или Хьюстона, давая адрес квартиры, снятой мной ради такого случая (я всегда снимал крышу, за которую можно было платить помесячно), а когда прибывала бандероль с моими персональными чеками, собирал манатки и возвращался в небесные просторы.

Я понимал, что за мной охотятся, но в эти первые два года не представлял ни насколько близко подобрались преследователи, ни их состава. Любого гастролёра порой дрожь берёт от ощущения, что его вот-вот заметут, и я не исключение. Как только меня начинало трясти, я просто уходил в нору, как лис.

Или в нору к лисе. Некоторые из девушек, с которыми я встречался, брались за меня всерьёз, давая понять, что считают меня субъектом для замужества. Некоторые упорно приглашали меня погостить у них несколько дней и познакомиться с родителями. И, чувствуя необходимость залечь на дно, я заруливал к ближайшей на пару дней или на неделю, отдыхая и расслабляясь. С родителями я всякий раз отлично ладил, никто из них так и не узнал, что они помогали и содействовали малолетнему преступнику.

Но стоило ситуации наладиться, и я упархивал, посулив девушке скоро вернуться, чтобы поговорить о будущем. И, конечно, не возвращался. Женитьба меня пугала.

Да и потом, мама ни за что бы не позволила: мне было всего семнадцать.

National, рейс 106, Новый Орлеан — Майами. Заурядная уловка с транзитом. Я уже достиг совершенства в изображении из себя пилота без штурвала. Став профессионалок захвата откидных сидений в кабинах, я стал действовать уверенно и даже откровенно нагло. Совершив две сотни авантюрных рейсов, я занимал откидное сиденье столь же властно, как закалённый брокер с Уолл-стрит — своё месте на бирже.

И даже ощутил лёгкую ностальгию, войдя в пилотскую кабину DC-8. В свой первый жульнический полёт я отправился на борту лайнера National из Майами. И вот, два года спустя, возвращаюсь в Майами — и снова на лайнере National. Что счёл весьма символичным.

— Привет, я Фрэнк Уильямс. Очень любезно, что подбросили, — сказал я с благоприобретённым самообладанием, пожимая руки всем вокруг. Капитан Том Райт, командир корабля, за сорок, вид чуть взъерошенный, но уверенный. Старший помощник Гэри Эванс, чуть за тридцать, щеголь, вид самодовольный. Бортинженер Боб Харт, слегка за тридцать, тощий, серьёзный, мундир с иголочки, новичок. Отличные ребята. Как раз таких я и любил слегка поводить за нос.

Пока мы выруливали на ВПП (взлётно-посадочную полосу), стюардесса принесла мне чашку кофе. Неторопливо прихлебывая, я следил за движением самолётов впереди. Стояла безлунная субботняя ночь, и самолёты, различимые лишь по цепочкам огней в иллюминаторах и мерцающим выхлопам, опускались и взмывали, как светлячки. Воздушное движение одинаково пленяло меня и при свете дня, и в ночной тьме.

По-видимому, Райт был не из тех, кому по нраву громкоговорители. Все трое сидели в наушниках, и ни один не предложил мне послушать переговоры. А если не предлагают, просить не принято. Кабина пассажирского самолёта — подобие капитанского мостика на корабле. Если шкипер задаст такой тон, то протокол строго соблюдается. Похоже, Том Райт управлял своим лайнером сугубо по инструкции. Переговоры между лётчиками и вышкой были лаконичны и оперативны. В общем-то, и неинтересны, как большинство столь односторонних бесед.

И вдруг началось нечто интересное — и настолько, что мне не на шутку стало не по себе.

Райт с Эвансом, приподняв брови, недоумённо переглянулись, а Харт пристально уставился на меня с угрюмым видом. А затем Райт обернулся ко мне.

— Удостоверение Pan Am у вас с собой?

— Э-э, угу, — я вручил ему требуемое, и под ложечкой у меня засосало, когда Райт принялся тщательно разглядывать мою искусную подделку.

— National, рейс 106, вызывает вышку… э-э, да, удостоверение у меня… Pan Am… выглядит нормально… Личный номер? Э, тридцать пять ноль девяносто девять… Угу… Э, ага. М-м, секундочку, — он снова обернулся ко мне. — Лицензия FAA при вас?

— Да, конечно, — я изо всех сил старался выглядеть озадаченным и удержать под контролем мочевой пузырь, вспучившийся, как голландская дамба в час прилива.

Райт — первый из настоящих лётчиков, видевший эту фиктивную лицензию вблизи, — внимательно изучил фальшивку, вглядываясь в неё с такой же скрупулёзностью, как эксперт, проверяющий полотно Гогена на подлинность. И:

— Э-э, ага. Лицензия FAA, номер ноль семьдесят три шестьдесят шесть восемь ноль пять… Да… многомоторные… экзамен на турбовинтовых… По-моему, в полном порядке… Не вижу в ней ничего ненормального… А, да, шесть футов, шатен, глаза карие… Ладно, всё правильно.

Обернувшись, он с извиняющимся и раздосадованным видом отдал мне удостоверение и мнимую лицензию.

— Уж и не знаю, к чему этот сыр-бор, — развёл он руками, не полюбопытствовав, есть ли какие-то догадки на этот счёт у меня.

Таковые имелись, но выкладывать их я не рвался, пытаясь убедить себя, что всё нормально, просто диспетчер вышки в Новом Орлеане не в меру усерден или делает то, что считает нужным по инструкции. Может быть, внушал я себе, есть правило FAA, обязывающее диспетчера делать подобные запросы, а этот просто первым на моей памяти выполнил предписание, — но самоуговоры не подействовали. Райту инцидент явно представлялся выходящим из ряда вон.

Казалось, все трое лётчиков выбросили случившееся из головы. Задавали обычные вопросы, а я давал обычные ответы. Вступал в беседу, когда она касалась профессиональных тем, вежливо слушал, когда они разговаривали о своих семьях. Всю дорогу до Майами я сидел как на углях, а внутренности у меня скрутило в тугой ком, как сворачивается гремучая змея в зарослях кактусов.

Не успел Райт посадить машину в Майами, как дамоклов меч снова завис у меня над головой. Пока мы выруливали к терминалу, зловещий односторонний разговор возобновился.

— Ага, можем. Никаких проблем, конец связи, — отрывисто бросил Райт в ответ на некую просьбу вышки. — Прими управление, я сейчас, — сказал он Эвансу, выбираясь из кресла, и покинул кабину.

Я понял, что наверняка влип. Никто из капитанов никогда не покидал кресла на рулёжке — разве что в экстремальной ситуации. Мне удалось подглядеть через щель между дверью и косяком: Райт перешёптывался со старшей стюардессой. Тема разговора не вызывала у меня и тени сомнений.

Вернувшись, Райт не обмолвился ни словом. Я напустил на себя непринуждённый вид, словно всё так и должно быть, чувствуя, что явная нервозность может стать фатальной, а ситуация и без того катастрофическая.

Меня ничуть не удивило, когда в открывшуюся дверь лайнера ступили двое помощников шерифа округа Дейд при полном параде. Один встал у порога, преграждая пассажирам выход, а второй сунул голову в кабину.

— Кто здесь Фрэнк Уильямс? — осведомился он, переводя взгляд с одного на другого.

— Я Фрэнк Уильямс, — поднялся я с откидного сиденья.

— Мистер Уильямс, не будете ли добры пройти с нами? — вежливо проговорил он с самым любезным видом.

— Разумеется, — откликнулся я. — Но не объясните ли заодно, в чём дело?

Тот же вопрос терзал и троих лётчиков, и стюардесс, с интересом взиравших на происходящее. Но они не задавали никаких вопросов, а блюстители порядка не спешили удовлетворить их любопытство.

— Просто следуйте за мной, пожалуйста, — распорядился офицер, направляясь к выходу. Его напарник увязался следом за мной, а экипажу оставалось лишь гадать, арестован я или нет. Об аресте или взятии под стражу даже не упомянули. Наручники на меня не надевали. Ни один из офицеров не притронулся ко мне даже пальцем, не дав ни малейшего намёка, что моя свобода чем-либо ограничена.

Однако я иллюзий не питал. Меня замели.

Офицеры сопроводили меня через здание аэропорта к патрульной машине, припаркованной прямо перед входом.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Уильямс, — распахнул передо мной правую заднюю дверь один из помощников шерифа. — Нам приказано доставить вас в город.

По пути в участок офицеры не перекинулись со мной ни словом. Да я и сам хранил торжественное молчание, напустив на себя вид уязвлённой добродетели. Помощникам шерифа было явно не по себе, и я почуял, что своей роли в этом деле они толком так и не уяснили.

Сопроводив в тесную комнатку в следственном отделе, меня усадили перед столом. Один из помощников уселся за стол, а второй встал перед закрытой дверью. Обыскать меня ни тот, ни другой не пытались, держась подчёркнуто-вежливо.

Сидевший за столом смущённо откашлялся.

— Мистер Уильямс, тут вроде бы возникли сомнения по поводу того, что вы работаете в Pan Am, — он скорее объяснялся, чем обвинял.

— Как?! — воскликнул я. — Что за бред?! Вот мое удостоверение и лицензия FAA. Тогда скажите, где я работаю! — я хлобыстнул своими липовыми документами о стол так, будто меня обвинили в продаже атомных секретов русским. Рассмотрев удостоверение и лицензию пилота с явным замешательством, он передал их второму, а тот, мельком глянув, вернул их мне с нерешительной улыбкой. Оба держались так, будто только что арестовали президента страны за переход улицы в неположенном месте.

— Что ж, сэр, если вы только нас послушаете, то всё наверняка уладится, — заметил сидевший за столом. — Вообще-то это не наших рук дело, сэр. Те, кто попросили нас сделать это, скоро подоспеют.

— Лады, — согласился я, — но что это за люди?

На самом деле ему и не требовалось говорить, я и так это знал. Собственно, он и не сказал.

С медлительностью пытки миновал час — куда более мучительный для стражей порядка, чем для меня. Один из них ненадолго вышел, чтобы вернуться с кофе, молоком и сэндвичами, которыми они поделились со мной. Поначалу разговор не клеился. Я делал вид оскорблённой невинности, а они вели себя так, как следовало бы держаться мне — словно им хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда. Как ни странно, с течением времени я всё более успокаивался и проникался уверенностью, бросил изображать без вины пострадавшего и попытался избавить их от явного замешательства. Рассказал пару авиационных анекдотов, и они, почувствовав себя посвободнее, стали расспрашивать меня о жизни лётчиков и типах самолётов, на которых я летал.

Вопросы задавали непринужденные, общего характера, однако всё же призванные установить, на самом ли деле я пилот гражданской авиации. Как оказалось, один из офицеров и сам был пилотом-любителем, и к исходу получаса он уже считал меня коллегой.

— Знаешь, Билл, — проронил он, — сдаётся мне, кое-кто тут чертовски ошибся.

Дело шло к полуночи, когда «кое-кто» наконец прибыл — мужчина в возрасте под тридцать, щеголявший эмблемой Лиги Плюща на блайзере и сосредоточенным выражением лица.[14] Войдя, он продемонстрировал бумажник с удостоверением и золотым значком специального агента.

— Мистер Уильямс? ФБР. Простите, не пройдёте ли со мной?

Я думал, меня повезут в местное отделение ФБР, но вместо этого он отвёл меня в соседний кабинет и, закрыв дверь, дружелюбно улыбнулся.

— Мистер Уильямс, меня сюда вызвали власти округа Дейд, с которыми, судя по всему, связалось какое-то федеральное агентство из Нового Орлеана. К сожалению, служащий, принявший телефонограмму, не записал ни имени звонившего, ни агентства, которое тот представляет. Он думал, что это наше отделение ФБР, но это не так. Вообще-то мы не знаем, в чём дело, но, очевидно, возникли сомнения, что вы на самом деле работаете в Pan Am.

— Откровенно говоря, мистер Уильямс, мы в затруднительном положении. Исходя из предположения, что претензии обоснованы, мы пытаемся прояснить ситуацию так или иначе.

Проблема лишь в том, что списки сотрудников в Нью-Йорке, а администрация Pan Am в выходные не работает, — закончив, он досадливо поморщился. Как и помощники шерифа, он не был уверен, что не ступил на зыбкую почву.

— Я работаю в Pan Am, как вам станет доподлинно известно в понедельник утром, когда администрация выйдет на работу, — я напустил на себя вид сдержанного негодования. — А что вы будете делать до того? Посадите меня в тюрьму? Если вы собираетесь так поступить, у меня есть право позвонить адвокату. И я намерен…

Он прервал мои излияния, выставив открытую ладонь, словно заслоняясь от выпада.

— Поймите, мистер Уильямс, я знаю, как обстоит дело, если вы тот, за кого себя выдаёте, а у меня нет оснований сомневаться в вашей правдивости. Послушайте, а не могли бы вы назвать кого-нибудь из местного начальства, чтобы мы обратились к ним?

— Нет, — покачал я головой, — я базируюсь в Л.А. Сюда я прилетел транзитным рейсом, чтобы повидаться с девушкой, и собирался в понедельник транзитным же вернуться на Побережье. Я знаю массу здешних лётчиков, но только из других авиакомпаний. Знаю и нескольких стюардесс, но, опять же, не наших.

— Позвольте взглянуть на ваши документы?

Я вручил ему удостоверение и лицензию FAA. Внимательно рассмотрев, он кивнул, возвращая мне оба документа.

— Знаете что, мистер Уильямс? — предложил он. — А почему бы вам не назвать имена пары знакомых пилотов из местных, а заодно и кого-нибудь из стюардесс, чтобы мы проверили ваш статус. Не знаю, что к чему, но дело явно федеральное, и мне хотелось бы его уладить.

Выудив свою книжечку с фактами и именами, я дал ему фамилии и номера телефонов нескольких пилотов и стюардесс в отчаянном уповании, что хотя бы некоторые окажутся дома и хранят обо мне тёплые воспоминания — как о настоящем пилоте.

Вот теперь я по-настоящему «горячий» парень, просто ас, угрюмо размышлял я, дожидаясь возвращения агента ФБР, но пока что обстоятельства складывались для меня невероятно удачно. Очевидно, диспетчер FAA на вышке в Новом Орлеане, усомнившись в моем статусе, попытался разрешить свои сомнения. Но что же его насторожило? Ответа я не знал и выяснять его отнюдь не рвался. Контора шерифа совершила faux pas, нелепую и конфузную ошибку, проморгав источник информации, а агент ФБР, по-видимому, усугубил ошибку, пренебрегая FAA как источником сведений. Это меня тоже озадачило, но поднимать этот вопрос я не собирался. Если ему пришло в голову справиться в FAA, то я увяз по уши.

Добрых три четверти часа в полнейшем одиночестве я предавался своим опасениям, и наконец на пороге комнаты вырос улыбающийся агент.

— Мистер Уильямс, можете идти. Я получил подтверждение вашего статуса от нескольких человек и приношу извинения за неудобства и беспокойство, которые мы вам, несомненно, причинили. Искренне сожалею, сэр.

За его спиной маячил сержант шерифа округа Дейд.

— Хочу добавить и наши извинения, мистер Уильямс. Нашей вины тут нет. Просто долбанная неразбериха. Пришло заявление FAA из Нового Орлеана. Нас попросили взять вас, когда сойдёте с самолёта. Ну, а что делать дальше, мы не знали, вот я и связался с местным отделением ФБР и, ну… чертовски сожалею об этом, сэр.

Мне не хотелось, чтобы агент ФБР ухватился за обмолвку о FAA. Очевидно, сержант исправил ошибку его службы. Разведя руками в миролюбивом жесте, я улыбнулся.

— Да ладно вам, не волнуйтесь! Я же понимаю и рад, что вы, парни, делаете свое дело. Мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-нибудь летал там и сям, вырядившись пилотом.

— Спасибо, что вы отнеслись к этому с таким пониманием, мистер Уильямс, — промолвил сержант. — Ах да, ваша сумка у меня на столе.

Видимо, её не обыскивали: на дне, среди белья, было припрятано более семи тысяч долларов наличными.

— Мне пора, джентльмены, — я обменялся рукопожатиями с обоими. — Меня ждёт девушка, и если она не поверит в эту невероятную историю, мне придётся позвонить кому-нибудь из вас.

Агент ФБР с ухмылкой протянул мне визитную карточку:

— Позвоните мне. Особенно, если у неё есть красивая подружка.

Я припустил, как загнанный заяц. На улице лихорадочно отловил такси и велел отвезти меня на автовокзал.

— У начальства приступ экономии, — обронил я, расплачиваясь наличными. Недоумение на лице шофера сменилось усмешкой понимания.

Пройдя в зал ожидания автовокзала, я переоделся в гражданское, поймал другое такси и устремился прямиком в аэропорт. Ближайшим рейсом из Майами, отбывающим через полчаса, был прямой Delta до Атланты. Я купил на этот рейс билет в один конец на имя Тома Ломбарди, расплатившись наличными. Но не расслаблялся, пока мы, набрав заданную высоту, не легли на западный курс. Один раз во время короткого перелёта я вспомнил о молодом агенте ФБР, искренне надеясь, что начальство не узнает, как парнишка опростоволосился. Судя по всему, он не из тех, кому придётся по душе перевод в захолустье вроде Тукумкари, Нью-Мексико, или в Ногалес, Аризона.

В Атланте у меня была девушка — стюардесса Eastern. Девушки находились всегда и в любом городе. Этой я сказал, что получил полугодовой отпуск, скопив все неотгулянные и больничные.

— Вот и надумал провести пару месяцев в Атланте, — сказал я ей.

— Сократим до месяца, Фрэнк, — возразила она. — Через тридцать дней меня переводят в Новый Орлеан. Но до того можешь остановиться здесь.

Месяц выдался очень приятный и умиротворяющий, а по его истечении я взял напрокат пикап и перевез её в Новый Орлеан. Она желала, чтобы остаток «отпуска» я провёл с ней там, но в Новом Орлеане мне было как-то не по себе. Чутьё подсказывало мне, что нужно убираться из Города Полумесяца к чертям собачьим,[15] поэтому я вернулся в Атланту, казавшуюся мне надёжным убежищем — по каким-то неведомым причинам, осознать которые я и не пытался.

В те времена комплексы для одиноких всё ещё оставались диковинным нововведением в жилищном строительстве, и одним из шикарнейших в стране был комплекс Ривер-Бенд, расположенный в окрестностях Атланты. Он представлял собой обширное, похожее на курорт скопление жилых домов, щеголявшее площадкой для гольфа, бассейном олимпийского класса, саунами, теннисными кортами, спортивным залом, комнатами для игр и собственным клубом. Одно из его рекламных объявлений в местном «Джорнэл» привлекло моё внимание, и я отправился разведывать окрестности.

Я не курю и ни разу не испытывал тяги причаститься к табаку. Тогда я и не пил, да и сейчас употребляю лишь по особым случаям. Против алкоголя и его любителей я ничего не имею. Просто абстиненция была неотъемлемой частью роли, которую я разыгрывал. Впервые вырядившись пилотом, я думал, будто лётчики не очень-то прикладываются к бутылке, и потому воздерживался от выпивки, считая, что это будет способствовать созданию образа воздухоплавателя. Когда же я узнал, что пилоты, подобно остальным людям, при удобном случае не прочь надраться в стельку, то вовсе потерял интерес к зелёному змию.

Единственной моей слабостью были женщины. К ним я питал неутолимое вожделение. В рекламе Ривер-Бенд нахваливали как «бьющее ключом» место жительства, а застройщики, судя по всему, были непреклонными сторонниками правдивости в рекламе. Ривер-Бенд сверкал бьющими брызгами страсти ключами — по большей части молодыми, длинноногими, очаровательными, аппетитными и облачёнными в весьма откровенные одеяния. Я тотчас же решил, что хочу стать одним из медведей, жирующих в этом малиннике Джорджии.

Ривер-Бенд оказался не только дорогим, но и разборчивым. Узнав, что я хочу снять апартаменты с одной спальней сроком на год, менеджер вручил мне пространную анкету, требовавшую больше сведений, чем по закону необходимо для усыновления ребёнка. Я решил остаться Фрэнком У. Уильямсом, поскольку во всех липовых документах, которыми я обзавёлся, красовалось как раз это имя. Над графой «Род занятий» я задумался; хотел было вписать «пилот гражданской авиации», потому что форма подманивает девушек, как мускус секача — кабаних, но воздержался: ведь в качестве места работы пришлось бы указать Pan Am, что было не лишено риска. Может быть — просто возможно — какой-нибудь дотошный менеджер решит уточнить эти сведения в Pan Am.

Повинуясь минутному порыву и ничему более, я вписал в графу «доктор медицины». Графы относящиеся к родственникам и рекомендателям я заполнять не стал и, в надежде, что это отвлечёт внимание от проигнорированных вопросов, заявил, что хотел бы оплатить полугодовую аренду вперед, выложив поверх анкеты двадцать четыре стодолларовых купюры.

Помощница менеджера, принимавшая заявления, подняла на меня вопросительный взгляд.

— Вы доктор? — осведомилась она таким тоном, словно врачи — редкий вид, занесённый в Красную книгу. — И на чём же вы специализируетесь?

Я решил, что лучше уж быть врачом такй специальности, чтобы в Ривер-Бенд мои услуги никогда не понадобились.

— Педиатр, — соврал я. — Однако сейчас не практикую. Практика у меня в Калифорнии, и я взял академический отпуск на год, чтобы проверить результаты кое-каких исследовательских проектов в университете Эймори и сделать кое-какие вложения.

— Очень интересно, — она перевела взгляд на стопку купюр. Потом поспешно сгребла их, сунув в стальную шкатулку в верхнем ящике стола. — Рады видеть вас в нашем кругу, доктор Уильямс.

Переехал я в тот же день. Апартаменты на одного человека оказались не очень просторными, зато шикарно меблированными, а места для задуманных мной занятий более чем хватало.

Жизнь в Ривер-Бенд разворачивалась увлекательная, восхитительная и приятная, хотя и несколько бурная. Что ни вечер, в чьей-нибудь квартире устраивали вечеринку, а вытекающие из веселья интрижки распространялись по всему комплексу. Меня, как правило, приглашали составить компанию, кто бы в неё ни входил. Прочие жильцы приняли меня почти сразу и, не считая праздных вопросов, задаваемых из чувства вежливости, не пытались влезть в мою личную жизнь или деятельность.

Звали меня «доком», и разумеется, находились и такие, кто не делает между врачами никаких различий.[16] Того донимают боли в ноге. Другого — какие-то необъяснимые колики в животе. А одна брюнетка пожаловалась на «странное стеснение» в груди.

— Я педиатр, детский врач — pediatrist, а тебе нужен ортопед — podiatrist, врач по конечностям, — объяснил я первому.

— У меня нет лицензии на практику в Джорджии. Рекомендую обратиться к лечащему врачу, — отшил я второго.

Брюнетку я всё-таки осмотрел. Ей оказался тесен бюстгальтер.

Впрочем, ни одно из морей не сулит неизменного штиля, и в субботу вечером меня подстерёг шквал, стремительно разросшийся до трагикомического урагана.

Открыв дверь в ответ на стук, я нос к носу столкнулся с высоким холёным мужчиной лет пятидесяти пяти, одетым небрежно, но при том ухитрявшимся выглядеть так, будто он заявился на дипломатический прием. Его обаятельное лицо украшала улыбка, а в руке он держал стакан с коктейлем.

— Доктор Уильямс? — осведомился он и, не дожидаясь ответа, перешёл к делу. — Я доктор Уиллис Грэйнджер, главврач института педиатрии Смитерса и больницы в Мариетте.

Я был чересчур ошарашен, чтобы отвечать, и он с усмешкой продолжал:

— Я ваш новый сосед. Перебрался только вчера, живу прямо под вами. Помощник менеджера миссис Прелл сказала, что вы педиатр, и я не мог удержаться от знакомства с коллегой. Я вам не помешал, а?

— Э-э, нет… нет, ничуть, доктор Грэйнджер. Входите, — выдавил я в надежде, что он откажется. Но он не отказался. Войдя, он с комфортом расположился на моей софе.

— А где вы учились, здесь? — поинтересовался он. Полагаю, вполне нормальный вопрос при встрече врачей.

Мне было известно лишь одно учебное заведение с медицинским факультетом.

— Колумбийский Университет в Нью-Йорке, — выпалил я, мысленно вознося молитвы, чтобы он не оказался выпускником Колумбийского.

— Отличное учебное заведение, — кивнул он. — А где проходили интернатуру?

Интернатура… Я знал, что её проходят в больнице. А в больнице я ни разу не бывал. Миновал множество всяких, но в памяти засело только одно название. Оставалось лишь уповать, что туда берут интернов.

— Детская больница Харбор Хоспитэл в Лос-Анджелесе, — сказал я и выжидающе примолк.

— Ого, класс! — восхитился он и, к великому моему облегчению, прекратил допрос. — Знаете, у Смитерса открылся новый корпус. Меня только что назначили заведующим отделением педиатрии. В законченном виде это будет семиэтажное здание, но пока открыто только шесть этажей, и больных раз-два и обчёлся. Почему бы вам не зайти и не разделить как-нибудь со мной ланч? А я покажу наше заведение. Думаю, вам понравится.

— Замечательное предложение. С радостью, — откликнулся я, и вскоре он удалился. Я же после его визита вдруг впал в депрессию, уныние и отчаяние и немедленно захотел побросать вещи в чемодан, чтобы к чертям убраться из Ривер-Бенд, а то и из Атланты. Грэйнджер, живущий прямо подо мной, представлял явную угрозу моему пребыванию в этом тихом омуте.

Если я останусь, моё разоблачение — лишь вопрос времени, а я сильно сомневался, что он спустит дело на тормозах. Скорее всего, позвонит властям.

Мне надоело бегать. Я пребывал в бегах уже два года и в тот момент не находил в этом ровным счётом ничего волнующего, увлекательного или забавного; мне хотелось лишь обзавестись своим, пусть и иллюзорным домом, где можно на время найти покой и стать друзьями хотя бы с кем-нибудь. Ривер-Бенд стал для меня таким местом на два месяца, и уезжать мне не хотелось. В Ривер-Бенд я почувствовал себя успокоенным и счастливым.

Уныние уступило место озлобленному упрямству. К чёрту Грэйнджера! Я не позволю ему вытеснить меня обратно в беличье колесо жизни макулатурщика. Нужно лишь избегать этого придурка. Если зайдёт в гости, я буду занят. Когда он будет дома, не будет меня.

А вот с осуществлением плана не сложилось. Человеком Грэйнджер оказался не только симпатичным, но и чрезмерно тусовочным. Начал бывать на вечеринках, куда приглашали и меня. Если его не приглашали, он приглашал себя сам — и вскоре стал одним из популярнейших обитателей комплекса. Избежать его было попросту немыслимо. Увидев на улице, он непременно меня окликал и останавливался, чтобы перекинуться парой слов. А если знал, что я дома, обязательно навещал.

Нужно отдать Грэйнджеру должное, отказать ему в обаянии было невозможно. Он был не из тех, кто талдычит только о работе. Он предпочитал говорить о множестве очаровательных женщин, встреченных в Ривер-Бенд, и о том, как замечательно проводит с ними время.

— Знаете, Фрэнк, настоящим холостяком я никогда и не был, — исповедовался он. — Женился ещё юнцом, хотя вступать в брак было противопоказано нам обоим, а цеплялись за него мы чересчур долго. Ну не знаю… Зато теперь дал себе волю. Снова чувствую себя тридцатилетним.

А то ещё говорил о политике, мировых событиях, автомобилях, спорте, этике — да о чём угодно! Образованный и красноречивый, он знал почти обо всём на свете.

Я начал относиться к обществу Грэйнджера спокойнее. Правду сказать, оно стало доставлять мне наслаждение, и я даже сам навязывался к нему в компанию. Впрочем, понимая, что вопрос о педиатрии рано или поздно всплывёт снова, я зачастил в библиотеку Атланты, читая книги педиатров, медицинские журналы со статьями по детской медицине и прочие доступные материалы на эту тему. Вскоре я обладал обширными, хотя и неглубокими познаниями в медицине, вполне достаточными, чтобы поддержать любой небрежный разговор о педиатрии.

Вообще-то, после нескольких недель учебы я счёл себя настолько осведомлённым, что принял приглашение Грэйнджера на ланч в больнице.

Встретив меня в вестибюле, он тотчас представил меня сестре в регистратуре.

— Это доктор Уильямс, мой друг из Лос-Анджелеса, а до возвращения в Калифорнию — и мой сосед.

Толком не знаю, зачем Грэйнджер представил меня регистраторше; разве что хотел оказать услугу — то была очаровательная молодая женщина.

Во время утомительного тура по больнице подобные представления то и дело повторялись. Мы обошли все отделения. Я познакомился с администратором больницы, старшим рентгенологом, заведующим отделением физиотерапии, старшей сестрой, интернами, остальными врачами и десятками сестер. Перекусили мы в кафетерии больницы; судя по числу врачей и сестёр, подсевших к нам за длинный стол, доктор Грэйнджер пользовался популярностью и любовью персонала.

С этого момента я нередко бывал в больнице — главным образом, ради медсестры Брэнды Стронг, с которой я познакомился и начал встречаться, но заодно и ради большой медицинской библиотеки больницы с самыми свежими книгами, журналами и альманахами по всем аспектам педиатрии.

Я мог копаться в библиотеке сколько заблагорассудится — порой долгими часами, — не вызывая ни малейших подозрений. На самом же деле, как выяснилось, частыми визитами в библиотеку я заслужил не только признание как профессионал, но и уважение врачей больницы.

— Большинство врачей считает тебя экспертом, раз ты продолжаешь следить за развитием медицины в своей области даже во время отпуска, — сообщила мне Брэнда.

— Тебя я тоже считаю экспертом.

Порой я гадал, как бы отреагировала эта тридцатилетняя роскошная и пылкая брюнетка, обожавшая любовные утехи, если бы узнала, что её любовник — восемнадцатилетний пройдоха.

Впрочем, я и сам больше не считал себя подростком, разве что иногда. Глядя в зеркало, я видел зрелого мужчину лет двадцати пяти-тридцати, и сам воспринимал себя так же. Меняя свой возраст, я был лишь мальчишкой-авантюристом, но за последние два года мои внутренние часы перестроились, убежав на годы вперед, чтобы соответствовать моему имиджу.

Опять же, мне всегда нравились зрелые женщины. Среди добровольных сотрудниц больницы имелось и несколько аппетитных девочек чуть моложе двадцати, но ни одна из них меня ничуть не привлекала. Я предпочитал умудрённых, опытных женщин, лет за двадцать или постарше, вроде Брэнды.

После нескольких визитов в больницу мои первоначальные страхи рассеялись, и я начал наслаждаться ролью фиктивного врача, испытывая те же краденые удовольствия, то же подстегивание эго, которые познал как воображаемый пилот.

Скажем, иду я по коридору одного из этажей больницы, а симпатичная сестра с улыбкой говорит:

— Доброе утро, доктор Уильямс.

Или встречаю группу интернов, а те уважительно кивают и хором возглашают:

— Добрый день, доктор Уильямс.

Или встречаю одного из старших врачей, а он жмёт мне руку и говорит:

— Рад снова видеть вас, доктор Уильямс.

Так и хожу день-деньской, чувствуя себя этаким плутократом в шкуре Гиппократа. Даже начал носить в петлице крохотный золотой кадуцей.

Загнать меня в угол никто не пытался. У меня не было ни малейших проблем вплоть до злополучного дня, когда я после ланча с Грэйнджером и Брэндой покидал больницу, а администратор Джон Колтер окликнул меня:

— Доктор Уильямс! Не зайдёте ли ко мне на минутку, сэр? — и, не дожидаясь ответа, направился прямо в свой кабинет, расположенный по соседству.

— Твою мать! — буркнул я, даже не заметив, что произнес это вслух, пока проходивший мимо санитар мне не ухмыльнулся. Меня так и подмывало удрать, но я сдержался. В голосе Колтера не прозвучало ни нотки раздражения или сомнения. А просьба, хотя и несколько бесцеремонная, не вызывала никаких подозрений, и я последовал за ним в кабинет.

— Присаживайтесь, пожалуйста, доктор, — указал Колтер на удобное кресло, усаживаясь за стол. Я тотчас успокоился: он по-прежнему называл меня доктором, да и держался теперь чуть ли не подобострастно.

По сути, Колтер казался смущённым.

— Доктор Уильямс, — покашляв, повёл он, — я хочу просить вас об очень большом одолжении, претендовать на которое не смею, — Колтер поморщился. — Я знаю, что собираюсь взвалить на вас нежданное бремя, но я в тупике и, полагаю, вы как раз тот, кто может решить мою проблему. Вы поможете мне?

— Ну, я бы с радостью, — поднял я на него ошеломлённый взгляд и осторожно обронил: — Если смогу, сэр.

Кивнув, Колтер оживился.

— Вот суть проблемы, доктор: в смену с полуночи до восьми утра у меня штатный врач, присматривающий за семью интернами и примерно сорока сестрами. Сегодня днём у него умерла сестра в Калифорнии. Он поехал на похороны, и дней десять его не будет. Доктор, мне просто некого поставить в эту смену. Ни одной живой души. Если вы следили за здешней обстановкой, а по вашей деятельности я знаю, что это так, то знаете, что сейчас в Атланте отчаянно не хватает врачей. Мне не найти врача на подмену Джессапу, а взять его роль на себя я не могу. Я ведь, как вам известно, не получал медицинского образования.

Интерна я взять не могу: закон требует, чтобы врачебную должность занимал терапевт или профильный специалист больницы вроде нашей. Вы успеваете за ходом моей мысли?

Я кивнул. Успевать-то я успевал, но как шакал за тигром — на безопасной дистанции.

— Так вот, — ринулся Колтер в атаку, — доктор Грэйнджер говорит, что здесь вы ничем особо не обременены, что проводите массу времени дома, предаваясь отдыху и заигрывая с девушками. — Он поспешно с улыбкой поднял ладонь: — Не обижайтесь, доктор, я вам завидую.

— В голосе его зазвучали нотки мольбы:

— Доктор Уильямс, не могли бы вы приходить сюда, чтобы десять дней побить баклуши с полуночи до восьми? Уверяю вас, вам даже не придётся ничего делать. Просто побудьте здесь, чтобы я выполнил букву закона. Доктор, вы мне нужны. Я хорошо вам заплачу, доктор. Чёрт, да в качестве бонуса я даже поставлю на эти десять дней в эту смену медсестру Стронг. Признаюсь вам, доктор, я в безвыходном положении. Если вы откажетесь, я уж и не знаю, какому дьяволу продать душу.

Это требование ошеломило меня, и я немедленно отказался.

— Мистер Колтер, я бы с радостью помог, но согласиться просто не могу, — запротестовал я.

— О, почему это? — не понял Колтер.

— Ну прежде всего, у меня нет лицензии на медицинскую практику в Джорджии, — начал я, но Колтер прервал меня, выразительно тряхнув головой.

— Ну вам же на самом деле и не придётся ничего делать. Я не прошу вас по-настоящему лечить пациентов. Я лишь прошу подменить отсутствующего. Что же до лицензии, то она вам и не потребуется. У вас есть калифорнийская, а в Калифорнии требования ничуть не ниже, а то и выше, чем в Джорджии и признаются нашей медицинской ассоциацией. Доктор, мне всего лишь понадобится, представить вас для собеседования комиссии из пяти врачей, лицензированных в этом штате, сотрудников нашей больницы, а они уполномочены просить власти о временном медицинском сертификате, позволяющем вам практиковать в Джорджии. Доктор, я бы хотел устроить встречу утром. Что скажете?

Разум подсказывал, что нужно отказаться, слишком уж большому риску подвергнется моё положение. Любой из вопросов, заданных мне утром, может сорвать с меня маску, показав, какой я «доктор» на самом деле — специалист по шарлатанству. Однако не принять вызов я не мог.

— Ну, если не будет особых трудностей, и это не отнимет у меня много времени, я с радостью помогу вам, — уступил я. — Итак, в чём конкретно будут состоять мои обязанности? До сих пор я вёл лишь частную практику. Не считая визитов к пациентам, которых мне по той или иной причине пришлось положить в больницу, о деятельности подобных лечебных заведений мне ничего неизвестно.

— Вот здорово! — блаженно рассмеялся Колтер. У него явно камень с души свалился: — Ваши обязанности? Да просто находиться здесь, доктор. Прохаживаться туда-сюда, быть на виду. Играть в покер с интернами, заигрывать с сестрами. Дьявол, Фрэнк — я буду звать вас Фрэнком, потому что теперь вы мой друг — заниматься, чем вздумается. Просто быть здесь!

Шагая поутру в конференц-зал, чтобы предстать перед комиссией из пяти врачей, я терзался мрачными предчувствиями. Благодаря частым визитам в больницу я был знаком со всеми пятью, а возглавлял комиссию Грэйнджер, одаривший меня заговорщицкой улыбкой, как только я переступил порог.

К великой моей радости, собеседование обернулось фарсом. Мне задавали лишь простейшие вопросы. Где я учился медицине? Где проходил интернатуру? Сколько мне лет? Где я практиковал? Давно ли я практикующий педиатр? Никто из врачей не задавал вопросов на проверку моих познаний в медицине. Вышел я с собеседования с постановлением, временно назначавшим меня дежурным врачом больницы, а назавтра Грэйнджер принес мне другое постановление медицинского комитета штата, дававшее мне право использовать свой калифорнийский медицинский сертификат, чтобы практиковать в Джорджии сроком на год.

Один из моих любимых телевизионных сериалов — «M*A*S*H», комедия о вымышленном военном госпитале на корейском фронте.[17] Я не могу посмотреть ни одной серии «M*A*S*H», не припомнив свою «медицинскую карьеру» в больнице Смитерс. Полагаю, в Джорджии по сей день есть несколько докторов, которые не могут смотреть этот сериал, не вспомнив одного дежурного врача.

Первое моё дежурство задало тон всей последующей «стажировке». Едва уступив просьбе Колтера, я понял, что есть лишь один-единственный способ провернуть монументальный блеф. Чтобы надуть семерых интернов, четыре десятка сестёр и буквально десятки сотрудников рангом пониже, я должен произвести впечатление этакого клоуна от медицины.

И решил, что нужно прикинуться беспечным, добродушным, шутливым шельмецом, плюющим на соблюдение правил, усвоенных при изучении медицины. И принялся разыгрывать эту роль в ту же минуту, как только заступил на первое дежурство. Брэнда встретила меня в кабинете дежурного врача — оказывается, Колтер не шутил.

— Доктор, ваш халат и стетоскоп, — с улыбкой вручила она их мне.

— Эй, ты же не должна дежурить в эту чёртову смену, — проворчал я, натягивая белые одежды. — Когда Колтер сказал, что переведёт тебя в эту смену, я думал, он просто шутит. Завтра я с ним поговорю.

— Он меня и не переводил, — в её взгляде плясали озорные чёртики. — Я сама попросила старшую сестру перевести меня в эту смену на период… на твой период.

Я тотчас вставил рога стетоскопа в уши и сунул диск к ней под блузку, чтобы прижать мембрану к левой груди.

— Я всегда считал, что сердце у вас на нужном месте, сестра Стронг. Что у нас сегодня на повестке ночи первым пунктом?

— Не это, — отвела она мою руку. — Предлагаю вам сначала провести обход, а уж после думать об отходе в постель.

Отделение педиатрии занимало весь шестой этаж больницы. Имелась палата для грудничков примерно с дюжиной новорождённых и три подразделения для детей, оправляющихся от болезней, травм или операций, а также положенных на обследование или лечение. Моей опеке доверили около двух десятков детей в возрасте от двух до двенадцати лет. К счастью, в прямом смысле заботиться о них мне не пришлось, поскольку за каждым присматривал свой педиатр, прописывавший лекарства и назначавший лечение.

Мне же досталась только роль надзирателя или наблюдателя, хотя и предполагалось, что я врач, в чрезвычайной ситуации способный взять дело в свои руки. Я от всей души надеялся, что экстренных проблем не возникнет, но всё же составил план на случай непредвиденных обстоятельств. Первую ночь я потратил на обработку интернов, фактически опекавших пациентов. Все они хотели стать педиатрами, и шестой этаж был для них идеальным испытательным полигоном. Понаблюдав за ними несколько часов, я счёл их не менее компетентными и одарёнными, чем большинство штатных врачей, хотя вообще-то не мне об этом судить. Всё равно, что просить неграмотного оценить теорию относительности Эйнштейна.

Но ещё до утра я почувствовал, что в качестве ментора пришёлся по душе всем до единого интернам, и особых поводов для паники нет.

Первое дежурство оказалось праздным, приятным и небогатым на события вплоть до семи утра, когда дежурная сестра шестого этажа позвонила мне:

— Доктор, не забудьте, что перед тем, как сдать дежурство, вы ещё должны подписать мне выписки.

— Э-э… ага, ладно, подготовьте их для меня, — выдавил я. Придя к её столу, я поглядел на стопку выписок, подготовленных для меня. На каждого пациента была заведена отдельная карточка с указанием применявшихся лекарств, j временем их приёма, фамилиями имевших к этому отношение сестёр и интернов, а также указаниями лечащего врача.

— Вот здесь, — указала сестра на пустую графу рядом с заголовком «ПРИМЕЧАНИЯ ДЕЖУРНОГО ВРАЧА».

Я заметил, что все остальные врачи писали по-латыни, а, может быть, и по-гречески. А может, такой у них был почерк, но разобрать эти письмена я не мог.

Я чертовски не хотел, чтобы кому-нибудь удалось разобрать и мои пометки, поэтому нацарапал на каждой выписке некие нечитабельные каракули, подписываясь столь же невразумительно.

— Держите, мисс Мерфи, — я протянул ей всю стопку. — Заметьте, я поставил вам А.[18]

В ответ она рассмеялась. Во время следующих дежурств я не раз вызывал смех своим саркастическим настроем, показным фиглярством в серьёзных вопросах и сумасбродными выходками. К примеру, однажды рано утром ко мне ввалился акушер с одной из своих пациенток, у которой вот-вот должны были отойти воды.

— Не хотите ли помыться и осмотреть? По-моему, намечается тройня! — выпалил он.

— Нет, но позабочусь, чтобы у вас не было недостатка в кипятке и стерильном белье, — съязвил я, и даже он счёл мою реплику уморительной.

Впрочем, я знал, что хожу по тонкому льду, и около половины третьего утра к исходу моей первой недели лёд треснул.

— Доктор Уильямс! В приемный покой, пожалуйста. Экстренная ситуация. Доктор Уильямс! Вас ждут в приёмном покое.

До сих пор мне удавалось обходить приёмный покой стороной, и считал, что по соглашению с Колтером оказывать первую помощь мне не придётся. В приёмном покое экстренными случаями должен был заниматься врач скорой помощи — во всяком случае, так я думал. Вид крови мне ненавистен. Я его на дух не выношу. Меня мутит от вида капли крови. Один раз, проходя мимо приёмного покоя, я видел, как туда доставили пострадавшего. Он был весь залит кровью и стонал. Я же поспешил в ближайший туалет, где меня вырвало.

А теперь в приёмный покой вызывали меня. Я понимал, что не смогу отговориться тем, что не слышал вызов: когда громкоговоритель проверещал объявление, я как раз беседовал с двумя сестрами, но по пути насколько мог замедлял шаг.

Первым делом пошёл в туалет. Потом вместо лифта воспользовался лестницей. Я понимал, что моя медлительность может повредить тому, кто нуждается в срочной медицинской помощи, но мой поспешный приход в приёмный покой мог стать не менее губительным. Придя, я просто не буду знать, как поступить — особенно, если пациент истекает кровью.

К счастью, у этого кровотечения не было. Пострадавший оказался мертвенно-бледным парнишкой лет тринадцати. Приподнявшись на локтях, он смотрел на троицу сгрудившихся вокруг интернов. Как только я показался на пороге, они выжидательно поглядели на меня.

— Ну, что у нас здесь? — вопросил я.

— Похоже на то, что простой перелом tibia, берцовой кости сантиметрах в двенадцати ниже patella, колена, — сообщил старший интерн доктор Холлис Картер. — Мы как раз собрались делать рентген. Если не обнаружится ничего более серьёзного, я бы рекомендовал наложить гипс и отправить его домой.

Я перевёл взгляд на двух других интернов — Карла Фарнсуорта и Сэма Байса.

— Доктор Фарнсуорт?

— Я того же мнения, доктор, — кивнул он. — Может, даже нет перелома.

— А вы, доктор Байс?

— Думаю, как раз это самое, а может, и того меньше.

— Что ж, джентльмены, похоже, в моей помощи вы не нуждаетесь. Продолжайте, — с этими словами я удалился. Позже я узнал, что паренёк сломал голень, но при своих познаниях я с равным успехом мог решить, что ему нужны очки.

В последующие дежурства тоже не обошлось без вызовов в приёмный покой, и всякий раз я позволял улаживать ситуацию интернам. Вступая в дело, я спрашивал одного из них о природе болезни или травмы, а затем осведомлялся, как бы они приступили к лечению. Выслушав, консультировался с одним или обоими другими интернами, обычно находившимися здесь же. Если тот или те разделяли его мнение, я авторитетно кивал:

— Хорошо, доктор. Приступайте.

Я и не знал, по душе ли интернам мой подход к подобным инцидентам, но вскоре выяснил: они его обожали.

— Фрэнк, они считают, что ты просто великолепен, — сообщила Брэнда. — Особенно без ума от тебя молодой доктор Картер. Я слышала, как он рассказывал кому-то из навестивших его друзей из Мейкона, что ты даёшь ему настоящую практику, что ты лишь приходишь, выслушиваешь его мнение о ситуации и позволяешь ему продолжать. Говорит, он чувствует себя прямо как практикующий врач.

— Да просто я лентяй, — усмехнулся я.

Но после первого же дежурства понял, что без помощи мне не обойтись. Раздобыл карманный словарь медицинских терминов и с тех пор, услышав прозвучавшие из уст интерна или сестры термины или словосочетания, значения которых не постигал, втихомолку ускользал на незаконченный седьмой этаж и заходил в какую-нибудь пустующую кладовую, чтобы посмотреть значения незнакомых слов. Порой просиживал в кладовке минут пятнадцать-двадцать, просто листая словарь.

В тот вечер, когда я уже считал, что вышел на дежурство в последний раз, Колтер снова меня разыскал.

— Фрэнк, понимаю, что не смею просить о таком одолжении, но Джессап не вернётся. Он решил остаться и начать практику в Калифорнии. Ну, я почти уверен, что через пару недель замена прибудет, так может, вы задержитесь на этот срок? — он застыл в ожидании с умоляющим видом.

Он поймал меня в самый подходящий момент. Я полюбил роль врача. Я наслаждался ею почти так же сильно, как и маскировкой под лётчика. Да и жизнь моя стала не в пример спокойнее. В роли педиатра я не выписал ещё ни единого недействительного чека. Более того, заступив на временную должность в Смитерс, я даже и не помышлял о подлогах: больница платила мне 12 5 долларов в день по ставке «консультанта», выдавая зарплату раз в неделю.

— Разумеется, Джон, — хлопнул я Колтера по спине. — Почему бы и нет? Пока что мне заняться больше нечем.

Я не сомневался, что смогу водить всех за нос ещё пару недель, что благополучно исполнил, но потом две недели обернулись месяцем, месяц — двумя, а Колтер всё никак не мог подыскать замену Джессапу. Уверенность моя пошла на убыль, меня порой грызли опасения, что Колтер, кто-нибудь из врачей или даже Грэйнджер может от безделья заняться проверкой моих медицинских документов, особенно, если в моё дежурство стрясётся какая-нибудь неприятность.

С интернами, сестрами и прочими моими номинальными подчиненными я по-прежнему держался самоуверенно и беззаботно, а смена от полуночи до восьми продолжала меня преданно поддерживать. Сестры считали меня обаятельным чудаком и очень ценили, что я ни разу не пытался заманить их в пустующие помещения. Интерны гордились возможностью поработать в мою смену. У нас была настоящая команда, молодые врачи прониклись ко мне уважением. Считали меня чокнутым, но компетентным.

— Вы относитесь к нам не так, как остальные врачи, доктор Уильямс, — признавался Картер. — Входя, когда мы занимаемся пациентом, они бросают «Отойдите» и берут всё в свои руки. А вы не такой. Вы позволяете нам продолжать, доводя дело до конца. Вы даете нам почувствовать себя настоящими врачами.

Ещё бы мне не давать! В медицине я был ни в зуб ногой. Именно эти молодые медики и позволяли мне не ронять маску врача, хотя и узнали они о том лишь многие годы спустя. И когда приходилось туго — по меньшей мере, мне, ведь моих медицинских познаний не хватило бы, чтобы справиться с простой головной болью, — я оставлял всё на произвол интернов, удирая в свою кладовку на седьмой этаж.

К счастью, за время моей практики в Смитерс мне ни разу не довелось столкнуться со случаем, когда речь шла о жизни или смерти, но не обходилось и без щекотливых ситуаций, когда меня выручала лишь репутация паяца. К примеру, однажды рано утром меня разыскала сестра из акушерского отделения.

— Доктор Уильямс, мы только что приняли ребёнка, а доктора Мартина вызвали к другому столу делать кесарево, когда мы ещё перевязывали пуповину, и он просит вас в качестве любезности провести обычный осмотр ребенка.

Отказаться было трудновато. Я как раз болтал с двумя сестрами из своей смены, когда прозвучала просьба.

— Я вам помогу, доктор Уильямс, — вызвалась одна из них — Джоана Стерн, дипломированная сестра, посещавшая медицинскую школу и надеявшаяся со временем стать неонатологом.[19]

Она устремилась в палату, а я неохотно потащился следом. Порой я останавливался перед стеклянной дверью грудничковой, чтобы поглядеть на крохотных морщинистых новорождённых в инкубаторах и смахивающих на корзины колыбельках, но внутрь ни разу не входил. Они напоминали мне скопление мяукающих слепых котят, а я всегда слегка опасался кошек, даже маленьких.

Я хотел было открыть дверь палаты, когда сестра Стерн схватила меня за руку, выдохнув:

— Доктор!

— Что стряслось? — поинтересовался я, в отчаянии озираясь в поисках кого-нибудь из своих верных интернов.

— Так входить нельзя! — выбранила она меня. — Нужно вымыться, надеть халат и маску. Вы же сами знаете! — Она вручила мне зелёный халат и стерильную маску.

— Тогда растолкуйте, с какой это стати мне нужна маска? — проворчал я. — Я же собираюсь лишь осмотреть ребенка, а не резать его. — И тут до меня дошло, зачем мне нужна маска: чтобы скрыть лицо. Что я и сделал.

— Честно говоря, доктор, — раздражённо хмыкнула она, — порой вы хватаете лишку.

Новорождённый оказался мальчиком, ещё багровым и лоснящимся после своего трудного пути сквозь канал жизни, скорбно воззрившимся на меня.

— Ладно, парень, набери в грудь побольше воздуху и стравливай помаленьку! — шутовским тоном по-армейски скомандовал я, собираясь приложить стетоскоп к груди младенца.

Сестра Стерн опять со смехом схватила меня за руку:

— Доктор! Этот стетоскоп для новорождённых не годится! Нужно взять педиатрический, — она выбежала и тотчас вернулась с миниатюрной копией моего стетоскопа. А я и не знал, что они бывают разных размеров. — Может, перестанете паясничать, а? У нас масса работы.

— Знаете что, доктор Стерн, — я отступил на шаг, махнув рукой в сторону ребенка. — Осмотрите-ка мальчика вы, а я погляжу на стиль вашей работы.

— Что ж, я могу, — тут же попалась она на удочку. Тон у неё был уязвлённый, но выражение лица, как раз напротив, польщённое. Она выслушала мальчика, потом повесила стетоскоп на шею и принялась манипулировать с ручками, ножками и бедрами младенца, заглянула ему в глаза, в уши, в рот и в попку, а потом пробежалась пальцами по его голове и туловищу. Наконец, отошла и с вызовом уставилась на меня: — Итак?

Наклонившись, я поцеловал её в лоб.

— Спасибо, доктор, вы спасли моего единственного сына, — проронил я нарочито плаксивым голосом.

Зато младенец словно позабыл о скорби. Никто толком не знает, мыслят ли новорождённые и осознают ли происходящее. Вернее, никто, кроме меня. Это дитя знало, что я враль, а не врач, это видно было по его лицу.

После этого я осмотрел нескольких младенцев. Конечно, я так и не узнал, что именно делаю, зато, благодаря сестре Стерн, делал это правильно.

Но по-прежнему массу времени проводил в кладовке на седьмом этаже.

Естественно, порой моё шутовство допекало окружающих. Как в ту ночь на одиннадцатый месяц моего притворства, когда к столу дежурной сестры, где я царапал на карточках свои нечитабельные примечания, прибежала сестра из детского отделения.

— Доктор Уильямс! У нас в 608-й синюшный ребенок! Идите скорее!

Сестра была новенькая, лишь месяц назад из медицинского колледжа, и пострадавшая от одного из моих розыгрышей.

В первое её дежурство я велел ей «принести в детское отделение ведро пара, чтобы простерилизовать помещение» — и она поспешно ринулась в бойлерную, куда направил её услужливый интерн.

Как ни странно, за одиннадцать месяцев в роли доктора я ни разу не слышал выражения «синюшный ребенок», и подумал, что она просто решила отплатить мне той же монетой.

— Сейчас подойду, — ответил я, — но сначала зайду к зеленушному ребенку в 609-ю.

Увидев, что я не трогаюсь с места, она ринулась прочь, криком призывая одного из интернов. Скрывшись за углом, я справился в своем медицинском словаре. Оказалось, что] синюха, или цианоз, — это нехватка кислорода в крови, обычно из-за врождённого порока сердца. Я очертя голову ринулся в 608-ю палату и с облегчением увидел, что один из интернов выручил меня снова: он как раз устанавливал над постелью ребёнка кислородную палатку.

— Я позвонил его лечащему врачу, он уже выехал. Если вы не против, сэр, я присмотрю здесь до его приезда.

Я был ничуть не против. Инцидент потряс меня. Я понял, что в своём лицедействе дошёл до опасной черты. До сих пор мне везло, но вдруг я осознал, что моё притворство может стоить жизни какому-нибудь ребёнку. И твёрдо решил, отыскав Колтера, подать в отставку, не поддаваясь ни на какие уговоры.

Но он сам нашёл меня.

— Ну, Фрэнк, можете снова возвращаться к разгульной жизни, — радостно провозгласил он. — У нас будет новый врач. Выписали из Нью-Йорка. Прибывает завтра.

У меня будто камень с души свалился. Назавтра я забежал, чтобы забрать свой последний чек на зарплату, и ничуть не огорчился, не встретив преемника. Уже выходя из больницы, я наткнулся на Джейсона — пожилого уборщика из смены от полуночи до восьми.

— Не рановато ли ты пришёл сегодня на работу, Джейсон? — спросил я.

— Сегодня я в две смены, доктор, — объяснил тот.

— Если ты не в курсе, Джейсон, то больше мы не встретимся, — сказал я. — Наконец-то нашли замену.

— Да, сэр, я слыхал, — Джейсон поглядел на меня с любопытством. — Доктор, можно кой-чё спросить?

— Разумеется, Джейсон, что угодно. — Старик мне всегда нравился.

— Доктор, — набрав в грудь побольше воздуха, выдохнул он, — вы не знаете, а я, мля, всегда отдыхал там на седьмом этаже. И, доктор, уже почитай год вижу, как вы ходите туда в кладовку. Вы никогда ничё туда не приносили, ничё не выносили. Я знаю, вы не пьёте, доктор, а в той кладовке ни хрена нету, ни хера! Я обшарил её раз двадцать. Док тор от любопытства я едва не ударился в запой. Че вы там делали-то, в кладовке-то, доктор? Я никому не скажу, клянусь!

— Джейсон, — рассмеявшись, я дружески приобнял его, — в кладовке я созерцал собственный пупок и ожидал сантори. Вот и все. Клянусь.

Но знаю, что он мне не поверил. Наверное, обыскивает кладовку до сих пор.

Бывший начальник полиции Хьюстона однажды сказал обо мне: «Фрэнк Абигнейл мог выписать чек на туалетной бумаге, сославшись на казначейство Конфедеративных Штатов, подписать его „В.А. Снадули“ — „U.R. Hooked“ и обналичить его в любом банке города, воспользовавшись в качестве удостоверения личности, гонконгскими водительскими правами».

В городе Эврика, Калифорния, найдётся несколько банковских служащих, способных подтвердить это заявление. Точнее говоря, если оформить это утверждение как резолюцию, по всей стране найдутся десятки кассиров и банковских клерков, готовых поставить под ней свою подпись.

Вообще-то до подобных сверхнаглых выходок я обычно не опускался, но некоторые из моих рейдов против банковской системы поставили их служащих в весьма и весьма двусмысленное положение, не говоря уж о том, что обошлись банкам крайне дорого.

Для меня Эврика стала этаким посвящением в топ-эксперты по части подделок. Конечно, приехав туда, я уже был студентом старших курсов впаривания липы, но степень магистра я защитил своими махинациями с чеками в Калифорнии.

Краеугольным камнем своей капризной карьеры я выбрал Эврику непреднамеренно. Она должна была стать лишь стоянкой для дозаправки по пути в Сан-Франциско, но тут неизбежно появилась девушка, и я задержался, чтобы пару дней поиграть в оседлую жизнь и поразмыслить о будущем. Мной владело неуёмное стремление сбежать из страны, питаемое смутным страхом, что отряд агентов ФБР, шерифов и детективов идёт за мной по пятам. Веских причин для подобных опасений вроде бы не было. Я не надувал никого при помощи левых чеков уже около двух лет, а второй пилот Фрэнк Уильямс всё это время пребывал в глубокой консервации.

Мне бы следовало чувствовать себя в безопасности, но не получалось. Я был полон страхов, нервничал и сомневался, видя копа в каждом, кто удостаивал меня более-менее внимательным взглядом.

Но через пару дней девушка и Эврика поутихомирили мои опасения. Девушка — своим теплом и чувственностью, а Эврика — своим потенциалом восхождения от мелкого воровства до преступления века. Эврика, прикорнувшая в лесах мамонтовых деревьев на севере Калифорнии, на самом краешке земли у Тихого океана — восхитительный городок, пленяющий живописной схожестью с рыбацкой деревушкой басков; и на деле в гавани Эврики размещался рыболовный флот.

Но для меня самой обворожительной чертой Эврики стали её банки. В ней сосредоточилось куда больше денежных домов, чем в любом другом городке подобного размера из всех, где я когда-либо побывал. А раз я собрался податься в экспатриированные макулатурщики, мне нужны были деньги, и деньги немалые.

При мне всё ещё имелось несколько пачек ничего не стоящих личных чеков, и я не сомневался, что без труда раскидаю по городу с дюжину, нарезав пару штук баксов, а то и побольше. Но мне пришло в голову, что тема с личными чеками не так уж и хороша. Это самая простая афера с необеспеченными чеками, но она оставляет чересчур горячий след в большом количестве мест, а наказание за ничего не стоящий чек на сотню долларов ничуть не мягче, чем за вброс фуфлыжной бумаги на пять штук.

Я ощутил потребность в более сладкой разновидности чеков, приносящей больше мёда в пересчёте на единицу нектара с единицы цветка. Скажем, чек на зарплату. Естественно, что-то вроде чека на зарплату Pan Am. Тогда уж никто не скажет, что я нелояльный к компании аферюга.

И я отправился за покупками. Приобрёл в магазине канцтоваров бланки чековых книжек. Подобные чеки, всё ещё широко применявшиеся в тот период, подходили для моих нужд идеально, поскольку заполнить необходимые графы — в том числе и название банка-респондента — предоставляли покупателю. Тогда я взял напрокат электрическую пишущую машинку IBM с несколькими сменными шаровыми головками для разных шрифтов, в том числе и рукописного, и несколько разных чернильных лент для различной плотности печати и интенсивности текста. Присмотрев магазин для самодельщиков, продававший модели лайнеров Pan Am, я купил несколько наборов мелких образчиков. Последнюю остановку я сделал в магазине художественных принадлежностей, где купил порядочное количество качественных летрасетов.

Вооружившись подобным образом, я удалился в номер мотеля и принялся за дело. Взял один из чистых товарных чеков, приклеил поверху переводную картинку Pan American World Airways из набора для моделирования. Под ней напечатал нью-йоркский адрес компании. В верхнем левом углу чека пристроил логотип Pan Am, а напротив, в правом, напечатал слово «АККРЕДИТИВ», исходя из соображения, что аккредитивы компании по виду должны отличаться от нормальных чеков на зарплату. К этой мере предосторожности я прибег потому, что некоторым из банковских кассиров Эврики могли попасться на глаза подлинные финансовые документы Pan Am.

Конечно, получателем я проставил себя — «Фрэнка Уильямса», вписав сумму 568 долларов 7 0 центов, показавшуюся мне вполне разумной. В нижнем левом углу я напечатал Chase Manhattap. Bank и адрес отделения, применяя всё более черные ленты, пока слова не стали выглядеть напечатанными типографским способом.

Под реквизитами банка, вдоль левого нижнего края, при помощи летрасета-нумератора я нанес ряд цифр, якобы обозначающих округ Федеральной резервной системы, к которому относится Chase Manhattan, идентификационный номер банка по классификации ФРС и номер счёта Pan Am. Эти цифры очень важны для всякого, кто обналичивает чек, и десятикратно важнее для мошенника, играющего на поддельных чеках. Хороший макулатурщик, по сути, играет цифрами, и если правильные искомые ему неизвестны, он кончит с другим набором цифр, написанным на груди и спине робы, бесплатно предоставленной государством.

Подделка чека — изнурительная, муторная работа, на которую ушло более двух часов, а результат отнюдь не привёл меня в восторг. Поглядев на него, я решил, что будь я кассиром и получи такой чек от кого-нибудь другого, то ни за что не стал бы его обналичивать.

Впрочем, под норковой шубой и платье с распродажи сойдёт за модель haut couture. Вот я и состряпал норковое прикрытие для чека из крысинах шкурок. Взял один из конвертов с прозрачным окошком, с помощью переводных картинок украсил его логотипом Pan Am и нью-йоркским адресом компании, сунул внутрь чистый лист бумаги и отправил его по почте самому себе на адрес мотеля. Послание доставили завтра же утром, а местное почтовое отделение невольно мне помогло. Почтальон, гасивший марку, так смазал штемпель, что определить, откуда именно отправлено письмо, было попросту невозможно. Неуклюжесть неведомого благодетеля привела меня в щенячий восторг.

Надев свою форму пилота Pan Am, я сунул чек в конверт, положив его во внутренний карман кителя. Доехав до ближайшего банка, беспечно вошёл и предстал перед кассой, за стеклом которой сидела молодая женщина.

— Привет, — с улыбкой бросил я, — меня зовут Фрэнк Уильямс, заехал к вам отдохнуть на несколько дней, прежде чем явиться в Лос-Анджелес. Не будете ли вы любезны обналичить мне этот чек? Полагаю, документов, подтверждающих мою личность, более чем достаточно.

Вынув из внутреннего кармана конверт, я извлёк чек и положил его на стойку вместе с липовым удостоверением Pan Am и подложной лицензией пилота FAA, а конверт с узнаваемым логотипом Pan Am и обратным адресом намеренно бросил на стойку.

Девушка посмотрела на мое поддельное удостоверение и бросила взгляд на чек, но, похоже, больше всего заинтересовала её моя персона. Очевидно, пилоты гражданской авиации при полном параде были в Эврике редкостью. Она подвинула мне чек для подписи и, отсчитывая деньги, небрежным тоном задавала вопросы о моей работе и местах, где я побывал, а я отвечал так, чтобы подкрепить сложившийся у неё несомненно романтический образ лётчика.

Уходя, я предусмотрительно забрал конверт с собой. Я постарался, чтобы она обратила внимание на обёртку, что явно повысило доверие к чеку. Заодно эта трансакция подтвердила давно зревшее у меня подозрение, что для кассиров не так важно, хорошо ли выглядит чек; куда важнее, хорошо ли выглядит человек, предъявляющий чек к оплате.

Вернувшись в мотель, я работал допоздна, состряпав ещё несколько липовых чеков — каждый долларов на пятьсот или больше, и утром успешно сбыл их в различных городских и пригородных банках. Опираясь на свои знания о банковской процедуре прохождения чеков, я подсчитал, что могу провести в Эврике два дня, распространяя палёные аккредитивы, и тогда у меня будет ещё три дня в запасе, прежде чем хотя бы один вернут как подделку. Но периодически настигавший кризис личности вынудил меня пересмотреть график.

Я никогда не вживался в образ настолько, чтобы забыть, что на самом деле я Фрэнк Абигнейл-младший. Правду говоря, при случайных знакомствах, когда я был не в настроении лицедействовать и ничего не выигрывал от маскировки, я неизменно представлялся как Фрэнк Абигнейл, непоседливый парень из Бронкса.

Эврика — не исключение. Вдали от мотеля, где я зарегистрировался как Фрэнк Уильямс, или от девушки, соблазнённой человеком, которого она считала пилотом Pan Am, сбросив пилотскую форму, я был просто Фрэнком Абигнейлом-младшим. В какой-то степени моя настоящая личность стала убежищем от гнёта и напряжения лицедейства.

В Эврике, в морском ресторане, я познакомился с рыбаком с одной шхуны. Остановившись возле моего столика, он заявил, что лично поймал ту самую рыбу, что я сейчас ем, и подсел, чтобы со мной потрепаться. Как выяснилось, он оказался автомобильным фанатом, и я рассказал ему о своём стареньком Форде и о том, как довёл его до совершенства.

— Эге, как раз сейчас я и пытаюсь наладить то же самое — Форд-кабриолет 1950 года, — встрепенулся он. — А у тебя, случаем, нет никаких фотографий своей тачки, а?

— Есть, но остались дома, — покачал я головой.

— А дай мне свой адрес в Нью-Йорке, и я пришлю тебе фотки своих колес, когда разделаюсь с ними, — предложил он. — Чёрт, да я могу и прикатить в Нью-Йорк, чтобы повидаться с тобой!

Весьма сомнительно, что он написал бы мне или приехал в Нью-Йорк повидаться, а уж тем более, что я получу его письмо или приму его в гости, поэтому я без зазрения совести начал шарить в карманах в поисках клочка бумаги, чтобы записать свое имя и нью-йоркский адрес.

Нашёл один из чистых чеков, одолжил у официанта карандаш и как раз писал на его обороте, когда рыбака позвали к таксофону, висевшему на стене у двери. Поговорив пару минут, он помахал мне рукой, гаркнув:

— Эй, Фрэнк, слышь, мне нужно на судно! Заглядывай сюда завтра, лады? — и устремился прочь, даже не дав мне ответить. Вернув карандаш официанту, я попросил счёт и, указав на каракули на обороте чека, заметил:

— Вам нужен карандаш помягче. — Текст был едва различим. Вместо того, чтобы порвать в клочья, я сунул чек обратно в карман — и в результате этот дурацкий шаг обернулся для меня удачей. В номере я положил чек поверх открытой чековой книжки и, переодевшись, позвонил девушке. Мы провели чудесный вечер в отличном ресторане, окружённом высокими мамонтовыми деревьями, где-то в окрестностях Эврики.

Вечер выдался настолько чудесный, что когда на следующее утро я уселся за стол, чтобы слабать ещё три чека, я всё время мыслями возвращался к нему. По моим расчётам в самой Эврике и ближайшей округе осталось лишь три банка, пока не удостоившихся ни одной из моих высокохудожественных подделок, а я не хотел проявить неуважение ни к одному из них. Новая махинация захватила меня, все страхи перед сворой, сидящей у меня на хвосте, рассеялись, как с белых яблонь дым. Рассеялись и воспоминания о молодом рыбаке, встреченном вчера под вечер.

Закончив с первым чеком, я спрятал его в уже порядком истрепавшийся конверт. Не прошло и двух часов, как, доделав пару других, я был во всеоружии для прощального набега на Эврику, прошедшего без сучка без задоринки. Вернувшись в мотель под вечер, я смог пополнить утеплённую наличностью подкладку своего костюма ещё почти полутора тысячами.

И в тот же вечер сказал девушке, что завтра уезжаю.

— Наверное, буду летать из С.Ф. или Л. А., пока не знаю, — соврал я. — Так или иначе, буду частенько наведываться. Нужно лишь взять напрокат спортивный самолёт и прилететь. Для разнообразия взглянем на лес с высоты.

— Договорились, — согласилась она, поверив мне, и предложила отправиться в порт, чтобы поесть омаров. Мне было комфортно от того, что мысль о расставании отнюдь не лишила её аппетита, что меня вполне устраивало, но где-то за вторым блюдом я глянул в окно, увидел входящий в гавань баркас и припомнил молодого рыбака. А заодно вспомнил, что записал своё настоящее имя и нью-йоркский адрес — адрес отца, во всяком случае — на обороте одного из чеков. В тёмных закоулках души всколыхнулась тревога, будто меня обвели вокруг пальца. Чёрт возьми, куда я сунул этот чек? С ходу вспомнить не удалось, и попытки мысленно прокрутить события дня, одновременно поддерживая страстный диалог со спутницей, напрочь изгладили из памяти последний вечер с этой девушкой.

Вернувшись в номер, я искал бланк чека повсюду, но безуспешно. Бланков было много, но только склеенных в книжечку. Неизбежно напрашивался вывод, что как раз этот чек послужил основой для липового аккредитива Pan Am, отправившись в один из трёх банков. Да не могло этого быть, твердил я себе, мне же приходилось индоссировать каждый чек на обороте, и я наверняка заметил бы надпись.

Так ли уж наверняка? Я вспомнил, насколько слабый след оставлял карандаш, каракули едва удавалось разобрать даже при ярком дневном свете. Подписывая чек, я запросто мог проглядеть надпись, особенно из-за modus operandi, выработанного в Эврике, когда выяснилось, что всучить фальшивку удаётся гораздо легче и быстрей, отвлекая внимание кассира на себя. А чтобы завоевать внимание женщины, нужно уделять ей собственное. Усевшись на кровать, я постарался шаг за шагом припомнить события, повлёкшие такой результат, и вскоре мои сомнения рассеялись. Я положил оторванный чек поверх раскрытой чековой книжки. Утром, сделав три чека и полностью позабыв о встрече с рыбаком, я взял тот, что лежал сверху. Завершив последние штрихи, сунул его в верхний конверт, а значит, и обналичил первым. И сразу вспомнил кассиршу, выдавшую мне деньги. Я уделил ей немало внимания — похоже, даже чересчур много.

Так, один из банков Эврики получил фальшивый аккредитив Pan Am, индоссированный фальшивым вторым пилотом, а заодно подписанный на обороте Фрэнком Абигнейлом-младшим с указанием адреса его отца в Бронксе. Как только подделка обнаружится, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы усмотреть логическую связь между первым и вторым — и расставить точки над i.

Меня вдруг окатило жаром, как из домны. Снова полезли в голову мысли о бегстве из страны, рывке через границу в Мексику. А то и в более тёплые и далёкие края. Но эта идея мне претила. В Эврике я придумал новый способ воровства, сочтя его грандиозным, ведь он окупался лучше, чем краплёные карты. Захмелев от успеха системы, я забыл страх перед погоней, убедив себя, что я круче Скалистых Гор. Собирался провернуть махинацию с фальшивыми чеками на зарплату и аккредитивами от одного океана до другого, от границы до границы. Досадно бросать такие наполеоновские планы из-за того, что по глупости сам же сорвал с себя маску.

Но обязательно ли выходить из игры? Может, моё прикрытие пока ещё не разрушено? Раз я не заметил каракулей на обороте чека, — может, их не заметит и никто другой.

Нельзя отбрасывать и возможность, что чек ещё в банке. Я обналичил его вскоре после полудня, и не исключено, что его не отправят в Нью-Йорк до завтра. А если он остался в банке, то есть шанс вытащить его обратно. К примеру, сказать, что Pan Am выдала аккредитив по ошибке, и мне не следовало его обналичивать — или что-нибудь в том же духе. Я не сомневался, что смогу состряпать славную байку, если только чек ещё в пределах досягаемости. Так я и уснул, придумывая подходящие отговорки.

Утром, прежде чем позвонить в банк, я уложил вещи, убрал багаж в машину и оплатил счёт мотеля. Потом, набрав номер банка, спросил главного кассира, и меня соединили с женщиной, отрывисто представившейся как Стелла Уэринг.

— Миссис Уэринг, вчера в вашем банке обналичил чек пилот Pan Am, — начал я. — Не можете ли вы сказать…

— Да, фальшивый чек! — не дала она мне договорить, внезапно преисполнившись возмущения, даже не спросив, кто я такой и зачем звоню. — Мы сообщили в ФБР. За чеком должны прислать агента.

Вызова на очередную дерзкую эскападу я не ощутил, просто действовал по наитию, стремясь защитить свою истинную личность.

— Именно, — отрезал я. — Я и есть ФБР. Хочу сообщить вам, что наш полевой агент прибудет минут через пятнадцать. Чек у вас или ему нужно обратиться к кому-то ещё?

— Направляйте его ко мне, сэр, чек здесь. Конечно, нам бы нужна ксерокопия чека для отчётности. Это допустимо, не так ли?

— Конечно, — заверил я. — Я велю мистеру Дэйвису сделать вам копию.

К банку я прибыл минут через пять, облачившись в синий деловой костюм, но, прежде чем войти, осторожно провёл рекогносцировку операционного зала. Кассирши, обналичившей мне чек, нигде не было видно.

Будь она на месте, я бы не вошёл. Не зная, не отошла ли она выпить кофе или что-нибудь вроде этого, я опасался, что не успею уйти до её возвращения, но меня так и подмывало рискнуть. Я решительно ступил в вестибюль, и в справочной меня направили к миссис Уэринг — стройной миловидной женщине лет за тридцать, и одетой, и державшейся чрезвычайно строго и деловито. Она вопросительно подняла глаза, как только я остановился перед её столом.

— Миссис Уэринг, я Билл Дэйвис из ФБР. Надеюсь, мой босс вам уже позвонил?

— Ах, да, мистер Дэйвис, — поморщившись, кивнула она. — Чек здесь.

Никаких документов она не спрашивала, да и вообще не подвергала мои полномочия сомнению. Просто извлекла чек из ящика стола и отдала мне. Я тотчас осмотрел его с видом знатока — настроиться на это было не так уж сложно, ведь подделкой занимался я сам. На обороте смутно виднелись мое настоящее имя и адрес отца.

— Сработано грубовато, — сухо заметил я. — Просто удивительно, что можно попасться на такую дешёвку.

— Да, согласна, — криво усмехнулась миссис Уэринг. — Стоит кое-кому из наших девушек завидеть симпатичного пилота или какого-нибудь другого мужчину, от которого веет романтикой, как они тут же теряют голову. Больше интересуются мужчиной, чем своим делом, — неодобрительно проронила она. — Девушка, принявшая чек, мисс Кастер, так расстроилась, что утром не вышла на работу.

Успокоившись при этом известии, я начал наслаждаться ролью агента спецслужбы.

— Что ж, нужно бы с ней пообщаться, но можно отложить это и на потом. Вы уже сняли с него копию?

— Нет ещё, но ксерокс вон там в углу, у меня это займёт меньше минуты.

— Я сам, — отрезал я, поспешно направляясь к ксероксу, не дав ей возразить. Скопировал только лицевую сторону чека, чего она не заметила, когда я положил копию ей на стол.

— Давайте подпишу и проставлю дату, — я взял ручку. — Копия же послужит распиской в получении. Как вы понимаете, оригинал понадобится нам в качестве вещественного доказательства и будет приобщён к делу генеральным прокурором. Полагаю, на данный момент нам больше ничего не требуется, миссис Уэринг. Спасибо за сотрудничество.

Прикарманив изобличающий оригинал, я удалился.

Как мне стало известно впоследствии, я покинул банк всего минут за пять до прихода настоящего агента ФБР — на самом деле единственного в провинциальной Эврике сотрудника спецслужб. Ещё я узнал, что и сама миссис Уэринг порядком расстроилась, узнав, что её обвели вокруг пальца, но тогда и агентов ФБР окружал некий романтический ореол, а женщине вовсе не обязательно быть юной, чтобы попасть под обаяние секретного агента.

Впрочем, роль агента ФБР была отнюдь не самым мудрым шагом моей криминальной карьеры. Федеральные агенты действуют чрезвычайно эффективно, но вдвое эффективнее и решительнее против того, кто начинает разыгрывать из себя агента ФБР. На время мне удалось помешать выявлению факта, что Фрэнк Уильямс, выдающий себя за лётчика, — на самом деле Фрэнк Абигнейл-младший, но, помимо воли, я навёл О'Рейли на свежий след, а дальше до самого конца мне уготована была роль зайца, а ему — борзой.

В качестве производителя фальшивок я ещё не покинул школьную скамью, хотя и выбился в отличники, и шёл на риск там, где опытный вор содрогнулся бы от одной лишь мысли о подобном экспромте. Я был вольным актёром, писавшим, режиссировавшим и разыгрывавшим собственные спектакли. Я не знал никого из профессиональных преступников, не искал их советов и шарахался от всякого места, пользовавшегося криминальной славой.

Люди, пособничавшие мне в сомнительных предприятиях, были абсолютно честной, законопослушной и уважаемой публикой, а прийти мне на помощь я вынуждал их не мытьём так катаньем. По сути, главным залогом моего успеха стало то, что я полагался только на себя. В погоне за мной от обычных источников информации для полиции не было ни малейшего толка. Подпольный телеграф и полицейские информаторы попросту не располагал ни единой крохой сведений об мне. И хотя истинную личность установили уже где-то на середине моей карьеры, все путеводные нити, раздобытые полицией, сплошь оказывались оборванными. Когда мои деяния обнажали свою преступную сущность, мой след успевал уже простыть, и отыскать его не удавалось до тех пор, пока я не наносил удар снова — обычно где-нибудь в отдалённом городе.

Взявшись за подделку чеков, я понял, что достиг точки, откуда возврата уже нет, как говорят лётчики — «point of no return». Я решил сделать мошенничество своей профессией, дающей средства на жизнь, а избрав низменный род занятий, поставил себе планку добиться в нём положения Мастера высокого искусства аферы.

В последующие недели и месяцы я изучал чековые операции и банковские процедуры не менее усердно, чем инвестор, исследующий доступные рынки, и выполнял свои домашние задания весьма нетрадиционно. Встречался с кассиршами, лаская их тела и одновременно прощупывая их мозги; ходил по библиотекам, штудируя альманахи, журналы и книги по банковскому делу; читал финансовые издания и отыскивал возможности пообщаться с банковскими сотрудниками. В общем, все мои приемы блистали лакировкой праведности.

Конечно, как однажды кто-то заметил, прямым путем по кривой дорожке не пройти, но на самых везучих чековых аферистов работают сразу три фактора, и каждый из них — или хотя бы иллюзорное их сочетание — порой окупается.

как выпавшая на одноруком бандите комбинация из трёх слитков золота.

Первый из них — производимое впечатление, и я заботился о своем облике, как о неотъемлемой части собственного я. Мошенники экстра-класса, впаривают ли они липовые чеки или всучивают поддельные акции нефтяных компаний, всегда одеты с иголочки и держатся уверенно и властно. При этом они обычно столь же обаятельны, любезны и с виду искренни, как политики, добивающиеся переизбрания на второй срок, хотя порой могут держаться с холодным высокомерием олигархов и промышленных магнатов.

Далее идёт наблюдательность. Это умение можно развить, но я от рождения был благословлён (или проклят) способностью подмечать и запоминать детали и мелочи, ускользающие от внимания среднего человека. Наблюдательность, как я расскажу позже, — единственный фактор, необходимый для успеха авторского способа честного отъёма денег. Один газетчик, писавший обо мне статью, отмечал: «Хороший мошенник подмечает приметы, как индеец, но, по сравнению с Фрэнком Абигнейлом, лучший следопыт племени пауни в пограничных землях покажется подслеповатым городским новичком».

Наконец, исследования — фактор, воплощающий принципиальное отличие между закоренелым преступником и мошенником экстра-класса. Грабитель, планирующий налёт на банк, может получить тривиальные сведения о его сейфах, но в конечном итоге будет полагаться на пистолет. А единственное оружие мошенника — его мозг. Мошенник, чтобы отработать тот же самый банк с фиктивным чеком или хитроумной махинацией, изучит все аспекты предприятия до мельчайших деталей. В пору своего расцвета в роли кукольника я знал о чеках не меньше любого из банковских кассиров на планете — и куда больше большинства из них. Сомневаюсь, что даже среди банкиров найдётся много таких, кто мог бы посостязаться со мной в познаниях о чеках и чековой системе.

Вот некоторые примеры того, что я, в отличие от большинства кассиров и клерков, знал о системе больше, — на первый взгляд ничего не значащих мелочей, позволявших мне стричь банки, как овец. Скажем, у всех подлинных чеков хотя бы одна сторона проперфорирована (или сфальцована). Если чек берётся из личной чековой книжки, то только сверху, а если из чекового гроссбуха компании — то с двух или с трёх сторон. Некоторые ушлые и продуманные фирмы фальцевали свои чеки со всех сторон. Разумеется, искусный кидала может воспроизвести подобные платёжные документы, но только выложив тысяч сорок — а то и больше — за фальцовочный станок, а если он пойдёт на такое, искусным его никак не назовёшь. Такую вещь в чемодане не потаскаешь.

Конечно, попадаются ничего не стоящие чеки и с перфорированными краями, но они не фальшивы. Фальшивка здесь — чековый счёт. Всякий раз, всучивая личный чек, я на самом деле вручал чек, не обеспеченный средствами. Катясь по колее впаривания необеспеченных персональных чеков, я постоянно был вынужден сначала открыть под вымышленным именем законный текущий счёт, чтобы получить полсотни или сотню персональных чеков и, как я говорил выше, обычно первые один-д ва чека были полноценными. А вот дальше я пускался во все тяжкие.

Ранее я упоминал, что настоящий аферист играет числами, и это на самом деле именно так. Все чеки, личные или корпоративные, в левом нижнем углу у самого обреза помечены рядом цифр. Скажем, возьмем личный чек с цифрами 1130 0119 546 085 в левом нижнем углу. В пору моего процветания в роли кидалы ни один из кассиров не обращал на эти номера ни малейшего внимания, и я убежден, что лишь горстка тех, кто имеет дело с чеками, понимает значение этих чисел.

Я их расшифрую.

Число 11 означает, что чек отпечатан в Одиннадцатом округе Федеральной резервной системы. В Соединенных Штатах двенадцать округов Федеральной резервной системы — ни больше, ни меньше. В Одиннадцатый входит Техас, где отпечатан чек.

Тройка после 11 уведомляет, что данный чек напечатали в Хьюстоне, а не где-нибудь ещё, потому что Третье окружное отделение ФРС находится именно в этом городе.

0 указывает, что по чеку предоставляется кредит. В следующей серии цифр 0 относится к расчётной палате (Хьюстон), а 119 — идентификационный номер банка в округе. Что же до 546 085, то это номер клиентского счёта в банке.

Что эти знания дают? Они обеспечивают солидный отбой и приличную фору. Скажем, подобный аферюга подсовывает кассиру для оплаты чек на зарплату — безупречный с виду, выданный крупной и почтенной хьюстонской компанией, подлежащий оплате в хьюстонском банке; во всяком случае, так указано на лицевой стороне. Однако числа в левом нижнем углу начинаются с 12, но кассир этого не замечает, а если и замечает, то не имеет понятия об их значении.

К компьютеру это не относится. Как только чек окажется в расчётно-клиринговом центре — обычно в тот же вечер, — компьютер непременно его выбросит, потому что на чеке обозначено, что он подлежит оплате в Хьюстоне, а цифры показывают, что он оплачивается в Сан-Франциско; банковские же компьютеры верят только числам. Таким образом, чек будет отсеян в пачку отправляющихся для погашения в Двенадцатый округ — в данном случае, Сан-Франциско. В Сан-Франциско другой компьютер отвергнет чек, оттого что идентификационный номер банка не совпадает, и тут чек угодит в руки клерка расчётного центра. В большинстве случаев клерк обратит внимание лишь на лицевую часть чека, увидит, что он подлежит оплате в хьюстонском банке, и по почте отправит его обратно, отнеся приход чека в Сан-Франциско на предмет компьютерного сбоя. Во всяком случае, пройдёт от пяти до семи дней, прежде чем человек, оплативший чек, узнает, что его надули, а след макулатурщика давно простынет.

Я порядком нажился на невежестве банковских служащих по части собственных цифровых кодов и нехватки знаний о чеках у людей, покрывавших их наличностью. В Сан-Франциско, где я после бегства из Эврики задержался на несколько недель, сфабриковал несколько десятков подложных аккредитивов Pan Am, раскидав их по банкам жемчужины западного побережья, аэропорту, банкам и отелям пригородов, кодируя чеки так, чтобы их направляли в столь отдалённые пункты, как Бостон, Филадельфия, Кливленд и Ричмонд на восточном побережье.

Ни одному старателю не довелось обогатиться во времена золотой лихорадки в Калифорнии так, как мне. Конверт Pan Am всё ещё оказывал мне неоценимую помощь в обналичивании палёных авизо, но от постоянного употребления так истрепался на сгибах, что начал расползаться по частям. Требовалось обзавестись новым.

А почему бы не настоящим? — рассудил я. Сан-Франциско — одна из баз Pan Am, а я пилот Pan Am, разве нет? Нет, чёрт возьми, но кто из персонала Pan Am узнает об этом? Отправившись в аэропорт, я небрежной походкой дерзко проследовал в административный корпус Pan Am.

— Скажите, где я могу найти бланки и конверты? — осведомился я у первого же встречного сотрудника. — Я не здешний.

— На складе, вон там за углом, — указал он. — Не стесняйтесь.

Что я и сделал, поскольку на складе не было ни души. Схватил стопку конвертов, бланки с логотипом Pan Am, сунул их в портфель и уже хотел свалить, когда мне на глаза попалась пачка формуляров. «АВТОРИЗАЦИЯ ЧЕКОВ» — гласила жирная надпись в верхней части бланка. Взяв стопку, я оглядел верхний лист. Формуляры представляли собой требования на возмещение текущих расходов с санкцией кассиру компании выдать чек на имя предъявителя, если требование подписано менеджером отделения Pan Am в Сан-Франциско. Их я тоже сунул в портфель. Когда я уходил, никто меня даже не окликнул. Сомневаюсь, что кто-нибудь из встречных обратил на меня внимание даже вскользь.

Санкция на чек оказалась чудесным помощником. Прежде чем сунуть одно из своих незаконнорождённых детищ в подлинный конверт Pan Am, я пеленал его в бланк авторизации. И всякий раз, обращая очередное творение в звонкую монету, я заботился, чтобы формуляр, заполненный правильно, хотя и незаконно, вместе с конвертом так и бросался в глаза.

Однажды, вернувшись после набега на банки Бёркли, я обнаружил, что ни в чемодане, ни в дорожной сумке уже нет места для одежды — они были битком набиты купюрами. Я просто не успевал потратить украденное. Взяв 25 тысяч долларов, я отправился в банк Сан-Хосе, арендовал депозитную ячейку на имя Джона Колкейна, уплатив за три года вперёд, и положил в неё деньги. На следующий день отправился в банк Окленда, где повторил процедуру, воспользовавшись именем Питер Морелли.

Затем вернулся в Сан-Франциско и влюбился.

Розали — так её звали — работала стюардессой в American Airlines и жила в старом доме вместе с пятью подругами, тоже стюшками American. С ней я познакомился, столкнувшись со всей шестёркой, возвращавшейся на автобусе из аэропорта. Их туда привело настоящее дело, меня — мелкое жульничество. Наше первое свидание состоялось в тот же вечер.

Розали — едва ли не очаровательнейшая из женщин, когда-либо мне встречавшихся, и это убеждение я храню и по сей день. Она была платиновой блондинкой, да и характер у неё, как я вскоре открыл, тоже чем-то напоминал платину.

В двадцать четыре года она всё ещё оставалась девственницей и на втором же свидании уведомила меня, что намерена сохранять невинность до самой свадьбы. Я же, не кривя душой, сказал, что восхищён её решимостью, что не мешало мне пытаться раздеть её всякий раз, когда мы оставались наедине.

Подругой Розали была замечательной. Мы вместе наслаждались музыкой, хорошими книгами, океаном, катанием на лыжах, театром, поездками и ещё десятками прочих развлечений и занятий. Будучи, как и я, католичкой, Розали истово верила, но не настаивала, чтобы я посещал церковь вместе с ней.

— А почему ты не читаешь мне проповеди о моих грехах? — шутливо поинтересовался я как-то раз, заехав за ней в церковь.

— А я и не знала, что они у тебя есть, Фрэнк, — рассмеялась она. — Насколько мне известно, ты абсолютно лишен дурных привычек. Ты нравишься мне таким, какой есть.

И с каждой встречей я чувствовал всё большее родство душ с Розали. Хороших качеств у неё было не счесть. Она буквально воплощала образ совершенной жены, о которой мечтает большинство молодых холостяков — верная, изящная, интеллигентная, уравновешенная, заботливая, очаровательная, к тому же некурящая и непьющая. Прямо-таки яблочный пирог, американский флаг, мама, сестрица и живительный ключ в одном пакете, перевязанном галстуком гёрл-скаута.

— Розали, я люблю тебя, — сказал я ей как-то вечером.

— Я тоже тебя люблю, Фрэнк, — кивнув, тихонько проронила она. — Почему бы нам не навестить моих родителей и не сказать о наших отношениях?

Родители её жили в Дауни, к югу от Лос-Анджелеса. Путь был неблизкий, и, сделав остановку, мы сняли хижину под Писмоу-Бич. Провели там чудесный вечер, а когда тронулись утром дальше, Розали уже не была девственницей. От этого мне было очень не по себе, ибо я чувствовал, что должен был беречь добродетель, которой она так дорожила. Ведя её машину вдоль побережья — почему-то она настояла на этом варианте, — я то и дело просил прощения.

— Хватит извиняться, Фрэнк, — прильнув ко мне, улыбнулась Розали. — Я сама этого хотела. И потом, мы просто приплюсуем эту ночь к свадебной.

Родители её оказались прекрасными людьми, оказавшими мне тёплый приём. А когда Розали сказала, что мы собираемся пожениться, обрадовались и горячо нас поздравили. Два дня я не слышал разговоров больше ни о чем, кроме приготовлений к свадьбе, хотя на самом деле не просил руки Розали. Однако вопрос казался решённым, а её родителям я наверняка пришёлся по нраву.

Но как я мог на ней жениться?! Она считала меня Фрэнком Уильямсом, вторым пилотом Pan Am, которому уготовано блестящее будущее. Но если мы поженимся, разыгрывать эту роль и дальше будет невозможно. Рано или поздно она узнает, что на самом деле я Фрэнк Абигнейл — несовершеннолетний аферист с фальшивым настоящим и грязным прошлым. С Розали я так поступить не могу, думал я.

А может, всё-таки?.. У меня в запасе имелось восемьдесят-девяносто тысяч наличными — для начала совместной жизни хватит с лихвой. Может, Розали и поверит, если я скажу, что сыт полётами по горло, что всегда мечтал завести магазин канцтоваров.

Вообще-то, ничего такого мне не хотелось, но это было единственное честное ремесло, в котором я что-то понимал. Впрочем, идею пришлось пресечь в корне: я всё равно останусь Фрэнком Уильямсом, а Фрэнк Уильямс — по-прежнему разыскиваемый преступник.

Визит, суливший массу удовольствий, обернулся для меня суровым испытанием. Чувствуя искреннюю любовь к Розали, я и на самом деле хотел на ней жениться, но в сложившихся обстоятельствах просто не видел ни малейшего просвета.

А Розали надеялась, что выйдет за меня. И её родители считали, что брак неизбежен, и все трое с радостью рванулись во все тяжкие, назначив день свадьбы через месяц, составляя список приглашённых, планируя приём и занимаясь всяческими приятными хлопотами, полагающимися родителям и дочери, когда она вот-вот станет невестой. Я тоже принимал участие в обсуждениях, внешне демонстрируя радость и нетерпение, но внутренне корчась от угрызений совести, сгорая от стыда и изнемогая от осознания собственного ничтожества. Я сказал Розали и её родителям, что мои мать и отец уехали отдыхать в Европу, и все единодушно решили дождаться их возвращения — по моим словам, ожидавшегося через десять дней, — а уже после строить окончательные планы.

— Ваша мама, Фрэнк, наверняка захочет приложить руку к организации свадьбы, — сказала мать Розали.

— Не сомневаюсь, — солгал я, хотя на самом деле не сомневался только в том, что моя мамашка жаждет наложить на меня руки.

Я просто не знал, как быть. Остановился я в гостевой комнате дома Розали, и по ночам, лёжа в постели, слыша неразборчивый ропот голосов её родителей в спальне через коридор, понимал, что они разговаривают о браке дочери с замечательным молодым человеком, — и чувствовал себя последней сволочью.

Однажды мы с Розали отправились покататься на велосипедах и заехали в парк, устроившись под сенью раскидистых ветвей большого дерева, и Розали, как обычно, принялась болтать о будущем — где мы будем жить, сколько заведём детей и тому подобное. Я же смотрел на неё и вдруг ощутил, что она поймёт, что любит меня достаточно сильно, чтобы не только понять, но и простить. Умение сопереживать было одной из черт её характера, за которые я её и полюбил.

— Розали, — ласково зажав ей рот ладонью, сказал я и даже сам поразился собственному спокойствию и собранности.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, и я хочу, чтобы ты попыталась меня понять. Не люби я тебя так сильно, я бы вообще тебе этого не сказал, потому что никогда и никому не открывал того, что хочу сказать тебе. А тебе, Розали, скажу, потому что люблю тебя и хочу чтобы ты стала моей женой.

— Розали, я вовсе не пилот Pan American. Мне вовсе не двадцать восемь лет, Розали. Мне девятнадцать. Меня зовут не Фрэнк Уильямс. Меня зовут Фрэнк Абигнейл. Я мошенник, Розали, самозванец и аферист, и меня разыскивает полиция всей страны.

Она уставилась на меня, от потрясения не находя слов.

— Ты серьёзно? — наконец выговорила она, когда голос к ней вернулся. — Но я встретила тебя в аэропорту… У тебя есть лицензия пилота. Я её видела! У тебя удостоверение Pan Am. Ты был в форме, Фрэнк! Так зачем же ты всё это выдумал, Фрэнк? Какая муха тебя укусила? — она издала нервный смешок. — Фрэнк, ты меня разыгрываешь!

— Нет, Розали, не разыгрываю, — покачал я головой. — Всё это правда, от первого слова до последнего. — И выложил ей всё, от Бронкса до Дауни. Я говорил больше часа, наблюдая за её лицом и видя, как её глаза последовательно отражают ужас, недоверие, муку, отчаяние и жалость, пока пелена слез не скрыла её чувства.

Зарыв пальцы в волосы, она безудержно рыдала — казалось, целую вечность. Потом взяла мой платок, утёрла глаза и лицо и встала, негромко проронив:

— Поехали домой, Фрэнк.

— Езжай, Розали, — отозвался я. — Я скоро, но теперь мне нужно побыть одному. И ещё, Розали, не говори никому ни слова, пока я не приеду. Я хочу, чтобы твои родители услышали это от меня. Обещай мне, Розали.

— Обещаю, Фрэнк, — кивнула она. — До встречи.

И она уехала — очаровательная женщина, вдруг осунувшаяся и разбитая. Усевшись на велосипед, я сделал большой крюк, чтобы собраться с мыслями. В общем-то, Розали ничего толком и не сказала. Не сказала, что всё образуется, что она меня прощает и мы всё равно поженимся. Я даже не знаю, что она подумала на самом деле и как отреагирует, когда я снова переступлю порог её дома. А стоит ли возвращаться? Из всех моих вещей у неё в доме осталась спортивная одежда, пара костюмов, бельё и бритвенные принадлежности. Форму я оставил в номере мотеля в Сан-Франциско, а поддельное удостоверение и фальшивая лицензия пилота лежат в кармане. Я не говорил Розали, где живу — всякий раз звонил ей или заезжал. Когда же она как-то раз поинтересовалась, ответил, что живу с парой пилотов-придурков в Аламеде, а они настолько помешанные, что не терпят в квартире ни телефона, ни телевизора.

Её этот ответ вроде бы удовлетворил. Она была вовсе не так уж пытлива, довольствуясь тем, что люди открывали о себе сами. Отчасти как раз поэтому я наслаждался её компанией и встречался с ней чаще обычного. С ней я чувствовал себя в безопасности.

Но в данный момент в безопасности я себя как раз не чувствовал, усомнившись в мудрости своей импровизированной исповеди. Но заставил себя отбросить опасения. Что бы она ни предприняла в свете того, что узнала обо мне, предать меня Розали не может, твердил я себе.

Подумывал, не позвонить ли ей, чтобы понять её настроение, но решил встретиться с ней лицом к лицу и потребовать окончательного ответа. Я подъехал по переулку, перед самым поворотом остановился, положив велосипед на мостовую и пройдя вдоль соседской изгороди пешком до места, где сквозь листву просматривался её дом.

На дорожке перед домом Розали стояли черно-белая полицейская машина и ещё одна, без опознавательных знаков, но явно полицейская. В патрульной машине сидел полицейский в форме, бдительно наблюдая за улицей.

Любимая меня сдала!

Я погнал прочь. Доехав до центра городка, бросил велосипед и поймал такси до аэропорта. Не прошло и получаса, как я уже был в воздухе, возвращаясь в Сан-Франциско. В моей душе бушевали такие чувства, что перелёта я толком не запомнил, да и когда укладывал вещи, оплачивал счёт мотеля и возвращался в аэропорт, буря ещё не улеглась. Я купил билет до Лас-Вегаса, прибегнув к имени Джеймс Франклин и бросив Барракуду на стоянке аэропорта с ключами в замке зажигания. Это был первый из множества автомобилей, которые я купил и бросил.

Во время полёта в Лас-Вегас мной ещё владело какое-то странное чувство. Не гнев. Не печаль. Не угрызения совести. Я никак не мог разобрать, что же именно, пока не сошёл с самолёта в Неваде. И только тогда понял, что же чувствую.

Облегчение. Я радовался, что Розали ушла из моей жизни! Сознание этого ошеломило меня, а ведь не прошло и шести часов, как я отчаянно старался отыскать способ на ней жениться. Но, ошеломлённый или нет, я всё равно чувствовал облегчение.

В Лас-Вегасе я оказался впервые, и он превзошёл все мои ожидания. Над городом буквально светился ореол лихорадочного возбуждения, а люди — и приезжие, и местные — хаотично метались в состоянии невероятных надежд, как наэлектризованные частицы. По сравнению с ним Нью-Йорк казался оплотом покоя и безмятежности.

— Горячка азарта, — пояснил таксист в ответ на моё замечание. — Всех она достаёт. Все хотят сорвать куш, особенно лохи и провинциалы. Прилетают самолётами или приезжают на крутых тачках, а уезжают автостопом. В этом городе выигрывают только заведения, все остальные в жопе. Послушай моего совета: если будешь ставить, то ставь на тёлок, здесь много оголодавших.

Сняв в мотеле шикарный номер, я уплатил за две недели вперёд. Пачка стодолларовых купюр, от которой я отсчитал плату, не произвела на портье ни малейшего впечатления. Скоро я узнал, что стопка банкнот в Вегасе всё равно, что мелочь в Пеории.

Я намеревался остановиться в Лас-Вегасе только для передышки и развлечения. Последовав совету таксиста, я поставил на девочек. Насчёт них он оказался прав: большинство были голодны, голодны по-настоящему, до истощения. Потратив неделю на самых прожорливых, я чувствовал себя как Моисей, накормивший целый народ.

Однако в Библии сказано: не оскудеет рука дающего.

Я кормил изголодавшуюся особу, три дня питавшуюся только бесплатными ланчами в казино и пытавшуюся связаться с братом из Финикса, чтобы выпросить деньги на автобус до дома.

— Я просадила всё, — горестно призналась она, поглощая огромный бифштекс вместе со всем гарниром. — Все привезённые деньги, все деньги на текущем счёте, всё, что смогла получить за свои драгоценности. Продала даже обратный билет на самолёт. Хорошо, что номер оплатила заранее, а то пришлось бы спать на кушетке в вестибюле.

— Ничего, поделом мне, — весело улыбнулась она. — Никогда не играла раньше и не собиралась, когда сюда приехала. Но этот чёртов город действует незаметно и уверенно.

— Надеюсь, ты купил мне обед просто из любезности, — вопросительно поглядела она на меня. — Я знаю, каким способом девушки выкручиваются в этом городишке, но это не в моём стиле.

— Расслабься, — рассмеялся я. — Мне нравится твой стиль. В Финиксе тебе нужно на работу?

— Да, если сумею связаться с Бадом, — кивнула она. — Но если не вернусь до понедельника, с работой можно проститься.

— А чем ты занимаешься? — поинтересовался я. По виду она смахивала на секретаршу.

— Я дизайнер в фирме, занимающейся разработкой и печатью чеков. В общем, художник-график. Контора маленькая, но мы работаем на пару крупных банков и кучу клиентов поменьше.

— Офигеть! — изумился я. — Любопытно. И как же делается дизайн и печать чеков?

— О, это зависит от того, простые это чеки или сложные; ну, знаешь, такие с рисунками, пейзажами и разноцветные. Простые чеки делать легко. Всего лишь выкладываю на большом монтажном столе то, что нужно заказчику, а после фотографирую камерой I-Tek, уменьшая до нужного размера, и камера выдаёт матрицу. Мы же просто ставим матрицу на небольшой офсетный станок и печатаем чеки блоками или листами. В общем, немножко получившись, любой сможет.

Звали её Пикси. Наклонившись, я отечески поцеловал её в лоб и спросил:

— Пикси, а не хочешь ли ты отправиться домой по воздуху сегодня же?

— Шутишь? — с упрёком бросила она, насторожившись.

— Нет, ничуть, — заверил я. — Я пилот Pan Am. Отсюда мы не летаем, но у меня есть льготы. Я могу устроить тебе место до Финикса на любой авиалинии, обслуживающей Вегас. Мне это обойдётся всего лишь в небольшую ложь. Я скажу, что ты моя сестра. Но больше никакого вранья, ладно?

— Классно! — от восхищения она заключила меня в большие медвежьи объятия.

Пока она укладывала вещи, я купил ей билет, заплатив за него наличными. Отвез её в аэропорт и, когда она уже пошла на посадку, сунул ей сотенную купюру, сказав:

— Никаких возражений. Это в долг. Заеду как-нибудь на днях, чтобы забрать.

В Финикс я приехал, но не делал ни малейших попыток её найти. А если бы и связался, то не затем, чтобы забрать долг, а чтобы отблагодарить, ведь Пикси открыла для меня тонкости печатного дела и новые горизонты.

Назавтра я отыскал фирму, поставлявшую печатное оборудование.

— Я собираюсь открыть небольшой магазин канцтоваров с печатным салоном при нём, — сказал я продавцу. — Мне сказали, что камера I-Tek и небольшой офсетный станок, наверно, удовлетворят мои нужды в первое время, а с точки зрения экономии разумнее взять подержанное оборудование.

— Это верно, — кивнул продавец. — Беда лишь в том, что подержанные камеры I-Tek почти не попадаются. У нас такой нет. Зато есть прекрасный офсетный станочек, которым почти не пользовались, и я дам вам хорошую скидку на станок, если вы возьмёте его вместе с новой I-Tek. Отдам вам всё за восемь тысяч.

Цена меня удивила, но когда он показал мне машины и продемонстрировал, как они работают, я понял, что восемь тысяч — ничтожная сумма за такие сокровища. I-Tek камера оказалась просто фотоэлектрическим гравером, воспроизводящим на офсетной пластине репродуцированный оригинал. Затем легкую гибкую пластину оборачивают вокруг цилиндра офсета, и пластина делает оттиск прямо на резиновое полотно станка, а оно переносит изображение на бумагу. Как Пикси и говорила, немного получившись, с этим справится любой осёл, а я схватил всё на лету.

Камера I-Tek и небольшой станок, хотя и не очень тяжёлые, оказались всё же большими и громоздкими, такие не потаскаешь за собой по всей стране в чемодане. Но я собирался воспользоваться ими лишь один раз.

Отыскав складскую компанию, я арендовал небольшой, хорошо освещенный склад на месяц, заплатив вперёд. Потом получил банковский чек на восемь тысяч, купил I-Tek со станком и велел доставить их на склад. В тот же день я совершил обход магазинов канцтоваров, купив всё необходимое — чертёжную доску, ручки и карандаши, линейки, резак для бумаги, летрасеты, голубую и зелёную бумагу с водяными знаками такого же типа, как используется для настоящих чеков, и прочее.

На следующий день я заперся в импровизированной мастерской и, используя различные материалы, создал факсимиле липового аккредитива Pan Am, который раньше делал вручную, размером 40 на 60 сантиметров. Закончив, поставил свое творение перед камерой, установил размер репродукции 7,5 на 18 сантиметров и нажал на кнопку спуска. Уже через считанные минуты я приладил пластину на барабан станка и отпечатал пробный экземпляр своего изобретения.

Результат меня изумил и восхитил. Насколько можно было судить при рассмотрении невооружённым глазом, уменьшение при репродукции устранило все огрехи и несоответствия. При помощи резака я отрезал один чек от листа и рассмотрел его повнимательней. Если бы не ровные края, я бы подумал, что держу настоящий чек!

Отпечатав пять сотен поддельных чеков, я остановил станок, бросив и его, и камеру. После чего вернулся в отель, облачился в пилотский мундир, сунул пачку чеков в карман и отправился заваливать тигра.

Тигр же вёл себя кротко, как котёнок. Я ободрал Вегас как липку. В тот день и ночь, и ещё на следующий день я наведался почти в сотню казино, баров, отелей, мотелей, ночных клубов и прочих игровых площадок, а в Вегасе чуть ли не везде есть что-нибудь подходящее. Даже в бакалейных лавках стоят автоматы. Мои фальшивые чеки все кассиры принимали без малейших колебаний. «Не обналичите ли вы мне его, дав пятьдесят долларов фишками?» — осведомлялся я и тотчас получал полсотни жетонов, а остальное наличными. Обычно перед тем, как двинуться дальше, я для виду задерживался в казино минут на двадцать-тридцать, пробуя себя в разных играх, и, к моему великому изумлению, таким способом тоже заработал.

Играя на автоматах, я внёс на баланс три сотни. В блэк-джек я выиграл 1 600 долларов. Не имея ни малейшего представления о рулетке, загрёб на ней девять сотен, а в кости больше двух штук. В общем, я обчистил Вегас на 39 тысяч! Неваду я покинул во взятом на прокат Кадиллаке, хотя мне и пришлось положить на депозит тысячу долларов, когда я сказал, что намерен пользоваться машиной несколько недель.

На самом деле я продержал её три месяца. Неспешно петляя, проехал по Северо-Западу и Среднему Западу, продолжая разыгрывать лётчика-отпускника, попеременно представляясь то Фрэнком Уильямсом, то Фрэнком Адамсом. Поскольку мне не хотелось оставлять для ищеек слишком явный след, я вовсе не разбрасывал подделки, как конфетти, а время от времени задерживался, чтобы сорвать куш. В Солт-Лейк-сити я взял пять тысяч, две — в Биллингсе, четыре — в Шайенне, а банки Канзас-сити растряс на восемнадцать тысяч долларов. И наконец завершил путь в Чикаго, где просто поставил Кадиллак на стоянку и пошёл прочь пешком.

В Чикаго я решил на время лечь на дно, чтобы всерьёз поразмыслить о будущем или хотя бы о том, где хотел бы провести изрядную часть этого будущего. Меня снова посетила мысль бежать из страны. Пока за собственную безопасность я не слишком тревожился, но понимал, что, если и дальше буду действовать в Америке, рано или поздно меня поймают. Главной же проблемой при попытке покинуть страну для меня становилось, конечно же, получение паспорта. На своё имя я его получить не мог из-за предательства Розали, и к тому времени власти наверняка нашли связь между Фрэнком Уильямсом и Фрэнком Адамсом с Фрэнком Абигнейлом-младшим. Устраиваясь в Чикаго, я раздумывал над сложившейся ситуацией, но, как выяснилось, времени на раздумья у меня, почти не было.

Я снял прекрасную квартиру на Лейкшор-Драйв на имя Фрэнка Уильямса. Так я поступил прежде всего потому, что персональные чеки у меня кончились, а я предпочитал всегда иметь под рукой запасец. Как показала практика, многие мотели не обналичивают корпоративные чеки, но принимают персональные, а то и обналичивают, если сумма не превышает ста долларов. Жульничать с персональными чеками я перестал, но по-прежнему пользовался ими, по мере необходимости оплачивая ими проживание. Я не люблю выкладывать звонкую монету, когда можно подсунуть шуршащий чек.

Соответственно, через неделю по приземлении в Чикаго я наведался в банк и открыл расчётный счёт на 500 долларов, представившись пилотом Pan Am и указав адрес почтовой пересылочной службы в Нью-Йорке, к услугам которой я прибег, чтобы ещё более запутать следы.

— Но чеки и выписки пусть мне присылают сюда, — велел я банковскому служащему, оформлявшему счёт, и назвал свой адрес на Лейкшор-Драйв. — Видите ли, здешний счёт мне нужен потому, что я по работе всё время мотаюсь в Чикаго и обратно, и куда удобнее иметь счёт в местном банке.

Служащий был полностью согласен.

— Постоянные чеки вы получите где-то через неделю, мистер Уильямс. А пока вот временные, можете пользоваться ими.

Наблюдательность — великое преимущество для мошенника, как я уже говорил.

Входя в банк, я заметил очаровательнейшую кассиршу, и её образ не оставлял меня, когда я вышел из банка. Следующие пару дней она владела моими мыслями, и я решил с ней познакомиться. И вернулся в банк через несколько дней под предлогом пополнения вклада. Я как раз заполнял приходный ордер, взятый со стойки посреди зала, когда моим вниманием завладел объект более высокого порядка.

В нижнем левом углу приходного ордера был оставлен прямоугольник для указания номера счёта. Я никогда его не проставлял, потому что знал, что это не требуется. Когда кассир вкладывает ордер в специальную машинку, стоящую рядом, чтобы отпечатать квитанцию, машинка первым делом автоматически считывает номер. Если номер на месте, указанная сумма тут же переводится на счёт, но если нет, оплату всё равно можно провести по имени и адресу, — номер не требуется.

Рядом со мной какой-то субъект заполнял приходный ордер, и я обратил внимание, что он пренебрёг указанием номера. Я проболтался в банке почти час, наблюдая за пришедшими пополнить вклады на депозитных, чековых или карточных счетах. И ни один из больше чем двадцати клиентов не воспользовался графой, отведённой для номера счёта.

О девушке я забыл. Походя прикарманив стопку приходных ордеров, вернулся к себе и при помощи летрасета того же шрифта, что и на банковских бланках, указал во всех ордерах номер собственного счёта.

На следующее утро вернулся в банк и так же незаметно положил стопку приходных ордеров в ячейку поверх остальных. Я не знал, сработает ли моя уловка, но рискнуть стоило. Вернувшись в банк через четыре дня, я внес на счёт 2 50 долларов.

— Кстати, пожалуйста, посмотрите мой остаток, — попросил я кассиршу. — Забыл отметить кое-какие чеки, выписанные на этой неделе.

Услужливо связавшись с бухгалтерией, кассирша сообщила:

— На вашем счету вместе с сегодняшним вкладом 42 тысячи 876 долларов 45 центов, мистер Уильямс.

Уже перед самым закрытием банка я получил заверенный банковский чек на 40 тысяч, пояснив, что покупаю дом. Конечно, никакой дом я не покупал, но с комфортом обустраивал гнездышко. Назавтра утром обналичил чек в другом банке и в тот же день вылетел в Гонолулу, где очаровательная гавайская девушка приветствовала меня поцелуем, повесив мне на шею венок из свежих цветов.

В ответ я повёл себя по-хамски. В последующие две недели сплёл венки из подложных чеков на 38 тысяч долларов и три дня провёл, вешая их на шеи банкам и отелям на островах Оаху, Гаваи, Мауи и Кауаи, а затем на реактивной тяге упорхнул в Нью-Йорк.

Туда я вернулся впервые с тех пор, как вышел на стезю макулатурщика; меня так и подмывало позвонить маме и папе или повидаться с ними. Однако от подобных действий — а с ними и от стыда — решил воздержаться. Пусть я вернулся на родину, добившись такого финансового успеха, что родителям и не снилось, но они бы мои успехи не оценили и не одобрили.

В Нью-Йорке я задержался лишь на время, необходимое для осуществления новой аферы. Открыл текущий счёт в одном из отделений Chase Manchattan, и когда персональные чеки на имя Фрэнка Адамса прибыли на истсайдский адрес, где я снял квартиру, улетел в Филадельфию для рекогносцировки в местных банках. Выбрал один с фасадом из сплошного стекла, позволяющего потенциальным вкладчикам видеть всё, что разыгрывается внутри, и обеспечивающего служащим банка, чьи столы были обращены к стеклянной стене, прекрасный обзор притока наличных.

Я же хотел, чтобы мой вид стал для них приятным зрелищем, и потому приехал в специально нанятом ради такого случая Роллс-Ройсе с шофёром.

Когда он распахнул для меня дверцу, я увидел, что один из банковских служащих на самом деле заметил мое триумфальное прибытие. И, войдя в банк, направился прямо к нему. Одет я был под стать владельцу Роллс-Ройса с шофёром — шитый на заказ жемчужно-серый костюм-тройка, фетровая шляпа за сотню долларов и туфли Bally из крокодиловой кожи — и выражение лица молодого банкира подтвердило, что он признал мой облик очередным доказательством богатства и могущества.

— Доброе утро! — отрывисто бросил я, усаживаясь перед его столом. — Меня зовут Фрэнк Адамс, компания «Адамс Констракшн» из Нью-Йорка. В течение года мы осуществим тут три строительных проекта, и я хотел бы перевести сюда часть средств из своего нью-йоркского банка. Хочу открыть у вас текущий счёт.

— Да, сэр! — с энтузиазмом отозвался он, потянувшись за формулярами. — Вы переводите сюда все свои активы, мистер Адамс?

— Что касается моих личных средств, то да. Насчёт активов компании пока не уверен, нужно сначала получше ознакомиться с проектами, но в любом случае размещу тут солидные средства.

— Что ж, что касается вашего личного счёта, мистер Адамс, тут вам достаточно лишь выписать мне чек на остаток баланса в вашем нью-йоркском банке, и счёт будет закрыт.

— И всё? — изобразил я удивление. — А я и не знал, что так просто.

Вынув чековую книжку из внутреннего кармана и держа её так, чтобы он не видел, провёл пальцем вдоль воображаемой колонки цифр, невнятно бормоча что-то под нос. Потом поднял на него глаза.

— Не позволите ли воспользоваться вашим калькулятором? Вчера я выписывал кое-какие чеки и ещё не подбил итог в чековой книжке, а в устном счёте я не силён.

— Разумеется, — он повернул машинку так, чтобы я мог воспользоваться ею. Я же, введя несколько чисел, удовлетворенно кивнул.

— Итак, по моим подсчётам, остаток составляет 17 тысяч 876 долларов 28 центов, и я уверен, что всё правильно. Но давайте всё-таки откроем счёт ровно на 17 тысяч. Мне придётся наездами бывать в Нью-Йорке, и хотелось бы сохранить там небольшую сумму.

Выписав чек на 17 тысяч, я дал ему сведения, необходимые для открытия счёта. В качестве адреса сослался на отель, где остановился.

— Поживу там, пока не сниму приемлемую квартиру или не куплю дом, — пояснил я.

— Конечно, вы понимаете, мистер Адамс, — кивнув, заметил молодой клерк, — что не можете выписывать никаких чеков, пока в Нью-Йорке не закроют текущий счёт. Это займёт всего четыре-пять дней, но если до того вам понадобятся деньги, приходите ко мне, и я обо всём позабочусь. Вот временные чеки.

— Вы очень добры, — покачал я головой, — но я предвидел отсрочку. У меня достаточно денег на собственные нужды.

Обменявшись с ним рукопожатием, я удалился. В тот же вечер я улетел в Майями и на следующий день объявился перед очередным банком со стеклянным фасадом, и снова в Роллс-Ройсе, но на этот раз сидел за рулём сам, был одет не в деловой костюм, но с шиком. Бросив взгляд на часы, я вошел в зал. Филадельфийский банк закроется через полчаса. Как только я оказался внутри, меня встретила безумно красивая и соблазнительная женщина, видевшая мое распонтованное дефиле.

— Могу я вам помочь, сэр? — с улыбкой осведомилась она, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся куда старше, чем я сначала подумал, но всё равно сохранившая свою соблазнительность.

— Надеюсь, — улыбнулся я в ответ. — Но, полагаю, мне бы лучше поговорить с менеджером банка.

В глазах её вспыхнули озорные огоньки.

— А я и есть менеджер, — рассмеялась она. — Итак, в чём ваша проблема? Судя по виду, ссуда вам определённо не нужна.

Я в шутку вскинул руки, будто капитулирую.

— Нет-нет, ничего подобного. Меня зовут Фрэнк Адамс, я из Филадельфии, и уже не первый год присматриваю в окрестностях Майами загородный дом на лето. Ну вот, а сегодня наткнулся на фантастическую сделку — плавучий дом у Бискайн Бэй, но продавец хочет получить наличные, и сегодня до пяти Ому нужно 15 тысяч. Личный чек он брать не хочет, а счёта в здешнем банке у меня нет.

Не могу ли я выписать вам чек со своего счёта в филадельфийском банке, а вы выдадите заверенный банковский чек на 15 тысяч, по которому можно получить наличные? Я понимаю, что вам нужно позвонить в мой банк и убедиться, что чек обеспечен, и звонок я оплачу. Очень хочется купить именно этот дом. Тогда я смогу половину времени проводить здесь, — я выжидательно примолк с умоляющим видом.

Она мило надула губки.

— Как называется ваш банк в Филадельфии и ваш номер счёта?

Я назвал банк, его телефонный номер и свой номер счёта. Подойдя к столу, она сняла трубку телефона и позвонила в Филадельфию.

— Бухгалтерию, пожалуйста, — сказала она, дождавшись соединения. — Да, у меня тут чек, выписанный на счёт 505–602, мистер Фрэнк Адамс, на сумму 15 тысяч долларов. Пожалуйста, подтвердите платежеспособность чека.

Я затаил дыхание, вдруг шестым чувством ощутив присутствие дюжего охранника, застывшего в углу зала.

Опыт подсказывал мне, что банковские бухгалтеры в ответ на просьбу подтвердить платежеспособность чека просто смотрят остаток, крайне редко утруждая себя проверкой состояния счёта. Я надеялся, что так будет и в этот раз. Если же нет — что ж, остаётся лишь уповать, что снайпер из охранника никакой.

До моего слуха донеслось, как она сказала:

— Хорошо, спасибо.

Затем положила трубку и поглядела на меня оценивающим взглядом.

— Знаете что, Фрэнк Адамс, — она одарила меня очередной лучезарной улыбкой. — Я приму у вас чек, если вы примете приглашение на приём, который я устраиваю сегодня вечером. У меня дефицит красивых и обаятельных мужчин. Что скажете?

— По рукам, — ухмыльнулся я, выписывая ей чек на филадельфийский банк на 15 тысяч. От неё получил заверенный банковский чек на 15 тысяч с правом погашения наличными.

На вечеринку я действительно пошёл. С моей стороны это был фантастический экспромт, но она была фантастической женщиной, причем во всех отношениях.

Утром я обналичил чек, сдал Роллс-Ройс и сел на самолёт до Сан-Диего. Во время полёта я не раз вспоминал эту женщину и её приём, едва не расхохотавшись в голос, когда мне в голову пришла одна мысль.

Мне было просто любопытно, как она отреагировала, когда узнала, что в один и тот же день состоялось целых два приёма, причём второй был чистой благотворительностью.

Я не упускал ни одной удобной возможности, придумав по схеме на каждую, а когда возможности не представлялось я создавал её сам. Перестроил американскую банковскую систему под собственные нужды, высасывая деньги из банковских сейфов, как енот яйца. Когда я рванул в конце 1967 года за границу в Мексику, я владел незаконно нажитым капиталом почти в полмиллиона долларов, а десяткам банковских сотрудников надрали задницы.

Практически всё достигалось манипуляциями с числами. Я занимался статистическим шулерством, всякий раз снимая банк.

Взгляните на один из своих персональных чеков. В правом верхнем углу проставлен порядковый номер чека, верно? Вероятно, только его вы и замечаете, да и то, если аккуратно ведёте учёт чеков.[23] Большинство людей не знает даже номера собственного счёта, и хотя огромное множество банковских сотрудников сумеет расшифровать банковские коды в нижней части чека, очень немногие приглядываются к ним настолько пристально.

В 60-х система безопасности банков была очень расслабленной, во всяком случае, в той мере, в какой касалась меня. Мой опыт показывает, что когда я предъявлял персональный чек из некоего банка Майами, скажем, в другом банке Майами, взгляд кассира на номер в верхнем правом углу был чуть ли не единственной мерой безопасности. И чем больше число, тем охотнее принимали чек, словно кассир мысленно прикидывал: «Ага, чек номер 2876 — Боже, да он пользуется услугами своего банка уже очень давно! Значит, чек в полном порядке».

Итак, я в городе Восточного побережья — к примеру, в Бостоне — открываю в Бобовом Государственном Банке[24] счёт на двести долларов, прикрываясь именем Джейсон Паркер и адресом снятой квартиры. Через пару дней получаю две сотни персональных чеков, в верхнем правом углу последовательно пронумерованных с 1 по 200, с моим именем и адресом в левом нижнем углу и, конечно же, цепочкой непонятных цифр слева вдоль нижнего края. Ряд цифр начинается с числа 01, поскольку Бостон расположен в Первом округе Федеральной резервной системы.

Самые удачливые угонщики скота на Диком Западе были доками по части стирания и пережигания клейм. Я же был докой по части стирания и смены цифр при помощи летрасетов, клише и нумераторов.

Закончив с чеком номер 1, я получаю чек номер 3100, а ряд цифр над левой стороной нижнего края начинается с числа 12. Во всех остальных отношениях облик чека ничуть не изменился.

Далее я отправляюсь в Сберегательную Ассоциацию Первопоселенцев-Фермеров и Домовладельцев (САПФиД), расположенную в какой-то миле от Бобового Государственного банка.

— Я хочу открыть сберегательный счёт, — заявляю я клерку. — Жена говорит, что мы держим на текущем счёте слишком много денег.

— Хорошо, сэр, сколько вы хотите внести? — осведомляется он или она — пусть будет он. Банковские простофили встречаются среди представителей обоих полов одинаково часто.

— Ну, думаю, шесть с половиной тысяч, — отвечаю я, выписывая чек на САПФиД. Кассир берёт чек и бросает взгляд на число в верхнем правом углу, а также замечает, что чек получен в Бобовом Государственном банке.

— Хорошо, мистер Паркер, — улыбается он. — Перед тем, как вы сможете снимать деньги, полагается трёхдневный срок ожидания. Нужно дать время на погашение вашего чека, а раз чек местный, срок назначается в три дня.

— Понимаю, — отвечаю я. Ещё бы мне не понимать! Я уже выяснил, что именно таков срок ожидания, предписываемый сберегательными и ссудными кассами для операций с чеками в пределах города.

Выжидаю пять дней и утром шестого дня возвращаюсь к Первопоселенцам. Но намеренно выискиваю другого кассира. Даю ему свою сберегательную книжку.

— Мне нужно снять пять тысяч пятьсот долларов, — говорю я. Если кассир полюбопытствует, зачем мне такая сумма, я скажу, что покупаю дом, или приведу другой благовидный предлог. Но в личную жизнь клиентов суют нос очень немногие сотрудники сберегательных и ссудных касс.

Этот не суёт. Проверяет состояние вклада. Вклад внесён шесть дней назад. Очевидно, местный чек уже погашен. И возвращает мне сберегательную книжку с банковским чеком на пять с половиной тысяч долларов.

Я обналичиваю чек в Бобовом Государственном банке и покидаю город… пока мой чек на 6 500 долларов не вернулся из Лос-Анджелеса, куда направил его компьютер расчётной палаты.

Я инвестировал деньги в очередную камеру I-Tek с печатным станком и проделал тот же номер с фальшивыми аккредитивами Pan Am. Сделал разные подборки для разных районов страны, хотя все чеки якобы должны были гаситься банком Chase Manhattan в Нью-Йорке.

Нью-Йорк — Второй округ Федеральной резервной системы. Серии цифр на всех подлинных чеках нью-йоркских банков начинаются с 02. Но все фальшивые чеки, что я впаривал на Восточном побережье, в Северо-Восточных или Юго-Восточных штатах, первым делом направляли в Сан-Франциско или Лос-Анджелес.

А все палёные чеки, запущенные мной на Юго-Западе, Северо-Западе или вдоль Западного побережья, сначала следовали в Филадельфию, Бостон или какой-нибудь другой пункт назначения на противоположном краю континента.

Моя игра в цифры представляла собой идеальную систему задержек и проволочек. У меня всегда имелась в запасе целая неделя, прежде чем ищейки брали след. После я узнал, что первым из аферистов прибег к уловке перенаправления чеков. Банкиры от неё просто на стенку лезли, не понимая, в чём дело. Теперь понимают — благодаря мне.

Я работал над своими аферами сверхурочно, без отпусков и выходных, по всей стране, пока не решил, что чересчур засветился, чтобы просто уйти в тень. Нужно было бежать за границу, и я решил, что могу с таким же успехом трястись по поводу паспорта в Мексике, как в Ричмонде или Сиэтле, поскольку для посещения Мексики довольно простой визы. Её я и приобрел в мексиканском консульстве в Сан-Антонио под именем Фрэнка Уильямса, выдав себя за пилота Pan Am, и транзитом рванул в Мехико на лайнере Aero Mexico.

Забирать с собой все плоды своих криминальных предприятий я не стал. Как пёс, получивший в своё распоряжение контейнер для костей при мясной лавке и сорок акров рыхлой земли, я закопал добычу по всей территории Соединенных Штатов, рассовав пачки банкнот по депозитным ячейкам банков от побережья до побережья, от Рио-Гранде до канадской границы.

В Мексику я захватил тысяч пятьдесят, разложив их тонкими пачками в подкладке чемоданов и костюмов. Хороший таможенник обнаружил бы их сразу же, но проходить досмотр мне не пришлось. На мне был мундир Pan Am, и мне жестом предложили пройти вслед за экипажем Aero Mexico.

В Мехико я пробыл неделю. Потом повстречался со стюардессой Pan Am, наслаждавшейся пятидневным отпуском в Мексике, и принял её приглашение отправиться на выходные в Акапулько. Мы уже поднялись в воздух, когда она вдруг застонала, грязно выругавшись.

— Что случилось? — поинтересовался я, с удивлением услышав подобную реплику, сорвавшуюся со столь милых губ.

— Я хотела получить деньги по чеку на зарплату в аэропорту, — объяснила она. — А в кошельке у меня ровно три песо. А, ладно, может быть, в отеле обналичат.

— Если это не покажется наглостью, я тебе его обналичу, — предложил я. — я и сам вечером отправляю свой чек на депозит, могу и твой прогнать через свой банк. Сколько там?

На самом деле мне было наплевать, сколько там придётся выложить. Это ведь подлинный чек Pan Am! Я жаждал получить его любой ценой, а получил всего за 288 долларов 15 центов, и бережно спрятал. Хотя я его и не обналичил, он принёс мне целое состояние.

Акапулько мне понравился. Там так и толпились красавцы и красавицы, по большей части богатые, знаменитые или нацеленные на то или другое, а порой и на то, и на другое, и на третье. Мы остановились в отеле, облюбованном лётным персоналом, но я не чувствовал ни малейшей опасности. Акапулько — не место для разговоров о работе.

Когда же стюардесса вернулась на свою базу в Майами, я остался. И сдружился с менеджером отеля. Причём настолько, что решил посвятить его в свои затруднения.

Однажды вечером он составил мне компанию за обедом, пребывая в особенно благодушном настроении, и я решился попытать счастья здесь и сейчас.

— Пит, я в заднице, — рискнул я.

— Черт возьми! — сочувственно воскликнул он.

— Ага. Только что звонил мой босс из Нью-Йорка. Хочет, чтобы я завтра отправился в Лондон полуденным рейсом из Мехико и принял машину, застрявшую там, потому что пилот заболел.

— И это задница?! — ухмыльнулся Пит. — Мне бы твои проблемы!

— Вопрос в том, Пит, — покачал я головой, — что я не захватил паспорта. Оставил его в Нью-Йорке, а мне положено всё время иметь его при себе. В Нью-Йорк за паспортом я не успею, и не попаду в Лондон по графику, а если начальство узнает, что я здесь без паспорта, мне дадут под зад коленкой. Чёрт побери, что делать-то, Пит?

— Ага, так ты попал, а? — присвистнул он. На лицо его набежала тень задумчивости. Потом он кивнул: — Не знаю, выгорит ли дело, но ты когда-нибудь слыхал о женщине по имени Китти Корбетт?

Я честно признался, что нет.

— Ну, эта старушка — писательница, пишет о мексиканских делах. Прожила тут лет двадцать или тридцать, её очень уважают. Поговаривают, что она пользуется влиянием везде, от президентского дворца в Мехико до Вашингтона, округ Колумбия. Насколько понимаю, даже в Белом Доме. Искренне верю, — ухмыльнулся он. — Штука в том, что она сидит за столиком у окна. Так вот, я знаю, что она строит из себя добрую мамочку для всех американских прощелыг, выпрашивающих у неё чего-нибудь, и обожает оказывать любезности всякому, кто обращается к ней с какой-нибудь просьбой. Наверно, от этого чувствует себя эдакой королевой-матерью. В общем, давай подойдем, угостим её стаканчиком, наговорим с три короба и поплачемся в жилетку. Может, она чего и сообразит.

Китти Корбетт оказалась очень доброй старушкой. И очень сообразительной. Через пару минут улыбнулась Питу:

— Ладно, хозяин, куда клонишь? Без нужды ты ко мне не подсаживаешься. Что на этот раз?

— Ничегошеньки, честное слово! — вскинув руки, рассмеялся Пит. — А вот у Фрэнка проблема. Выкладывай, Фрэнк.

Я почти слово в слово пересказал ей то же, что и Питу, только побольше налегал на драматические эффекты.

— Выходит, тебе, сынок, жутко нужен паспорт, — поглядела она на меня, когда я закончил. — Беда лишь в том, что он у тебя уже есть, только находится не в том месте. А два паспорта получить нельзя, знаешь ли. Это противозаконно.

— Знаю, — скривился я. — Меня это тоже беспокоит. Но и терять работу нельзя. Пройдёт не один год, прежде чем меня примут в другую авиакомпанию, если вообще примут. Очереди на поступление в Pan Am я дожидался три года. — Помолчав, я вдруг воскликнул: — Ни о чём другом, кроме управления авиалайнерами, я в жизни и не мечтал!

Сочувственно кивнув, Китти Корбетт погрузилась в раздумья. Потом решительно сжала губы.

— Пит, дай-ка мне телефон.

Пит дал знак, и пришедший с телефонным аппаратом официант подключил его к розетке на стене. Сняв трубку, Китти Корбетт постучала по рычагу и заговорила с телефонисткой по-испански. На всё про всё ушло минут пять, но в конце концов её соединили с тем, кто ей требовался.

— Соня? Это Китти Корбетт, — начала она. — Слушай, хочу попросить тебя об одолжении… — Изложила мое затруднение и смолкла, выслушивая ответ.

— Да знаю я всё это, Соня! И всё продумала. Просто выдай ему временный паспорт, как будто его собственный потерян или украден. Дьявол, да вернувшись в Нью-Йорк он может просто порвать временный паспорт или порвать старый и получить новый!

Снова слушала больше минуты, а потом, прикрыв трубку ладонью, поглядела на меня.

— А свидетельство о рождении у тебя, случаем, не с собой, а?

— Да, с собой, — откликнулся я. — В бумажнике. Слегка поистрепалось, но разобрать ещё можно.

Кивнув, Китти Корбетт снова сосредоточилась на телефоне.

— Да, Соня, свидетельство о рождении у него есть… Думаешь, уладишь? Замечательно! Ты душка, я у тебя в долгу. Увидимся на следующей неделе.

Повесив трубку, она улыбнулась.

— Итак, Фрэнк, если успеешь в американское консульство в Мехико завтра к десяти утра, помощник консула Соня Гундерсен выдаст тебе временный паспорт. Свой ты потерял, ясно? А если расскажешь об этом кому-нибудь, я тебя лично найду и прикончу.

Поцеловав её, я заказал бутылку лучшего шампанского. Даже сам выпил бокальчик. Потом, позвонив в аэропорт, узнал, что один из рейсов вылетает через час. Забронировал место и обернулся к Питу.

— Слушай, мне придётся здесь бросить массу вещей. Времени на сборы совсем нет. Пусть кто-нибудь уложит всё, что я оставлю, и забери вещи к себе в кабинет, а я заеду за ними через пару недель, а то и пораньше. Постараюсь вернуться быстрее, здесь такая тусовка.

Я втиснул в один чемодан форму, один костюм и деньги. Когда я шёл через вестибюль, вызванное Питом такси уже дожидалось меня. Этот парень мне действительно нравился, и мне искренне хотелось как-нибудь отблагодарить его.

И я нашёл способ. Оставил ему один из фальшивых чеков Pan Am. Вернее, отелю, которым он распоряжался.

Ещё один я обналичил в аэропорту перед посадкой на рейс до Мехико. В Мехико, сначала переодевшись в форму пилота Pan Am, я сдал багаж в камеру хранения и явился в кабинет мисс Гундерсен в 9:45 утра.

Соня Гундерсен оказалась деятельной чопорной блондинкой, и времени даром, не теряла.

— Ваше свидетельство о рождении, пожалуйста.

Я вынул документ из бумажника и протянул ей. Проглядев его, она вопросительно взглянула на меня.

— Мне казалось, Китти назвала вас Фрэнком Уильямсом, а здесь сказано, что вас зовут Фрэнк У. Абигнейл-младший.

— Так и есть, — улыбнулся я. — Фрэнк Уильям Абигнейл-младший. Вы же знаете Китти. Вчера вечером она немного перебрала шампанского. И упорно представляла меня всем друзьям как Фрэнка Уильямса. Но я думал, вам она назвала моё полное имя.

— Может быть, — согласилась мисс Гундерсен. — Я толком не расслышала многое из того, что она говорила. Эти проклятые мексиканские телефоны! Так или иначе, вы явно пилот Pan Am, и часть вашего имени Фрэнк Уильям, должно быть, вы тот самый и есть.

Как и было сказано, по пути я сделал две фотографии на паспорт. Отдал их мисс Гундерсен, и уже через четверть часа вышел из консульства с временным документом в кармане. Переодевшись в аэропорту в штатское, я купил билет до Лондона на рейс British Overseas Airways, расплатившись наличными.

Тут же выяснилось, что вылет откладывается до семи часов вечера.

Вновь облачившись в пилотский мундир, я целых шесть часов наводнял Мехико своими декоративными бумажками. Улетая в Лондон, я был богаче на шесть с половиной тысяч, а мексиканские федералы присоединились к своре легавых, сидевшей у меня на хвосте.

В Лондоне я остановился в кенсингтонском отеле «Роял Гарденс» под именем Ф. У. Адамс, выдав себя за пилота TWA, пребывающего в отпуске. К очередному вымышленному имени я прибег, исходя из соображения, что вскоре в лондонскую полицию поступит запрос о Фрэнке У. Абигнейле-младшем, известном также под именем Фрэнк Уильямс, бывший пилот Pan Am. В Лондоне я задержался лишь на пару дней, снова почувствовав гнёт той же тревоги, что давила меня в Штатах.

Только в Лондоне я понял, что моих проблем отъезд из Америки не решил, а мексиканская полиция и Скотланд-Ярд занимаются тем же ремеслом, что и копы Нью-Йорка и Лос-Анджелеса — ловят преступников, а я как раз преступник и есть.

Благоразумие, подкреплённое чувством тревоги и вины и опиравшееся на небольшое состояние в виде наличных, спрятанных в разных местах, требовало жить как можно тише и осмотрительней под вымышленным именем в какой-нибудь захолустной заграничной дыре. Достоинства подобного modus operandi я осознавал, но осмотрительность никогда не принадлежала к числу моих добродетелей.

На самом деле, я был попросту неспособен к трезвым суждениям. Как я понимаю теперь, мной двигали неподвластные мне страсти. Теперь я руководствовался соображениями вроде: за мной охотятся, охотники — полицейские, следовательно, полицейские — злодеи. Я просто вынужден был красть, чтобы выжить, чтобы финансировать свое перманентное бегство от злодеев, а значит, мои противозаконные способы изыскания средств вполне оправданны. И вот, не прожив в Англии и недели, я наводнил Пикадилли своими шедеврами и улетел в Париж, самодовольно внушив себе иррациональную мысль, что снова прибег к жульничеству ради самозащиты.

Психиатр взглянул бы на мои действия иначе. Сказал бы, что я хотел быть пойманным. К тому времени британская полиция уже начала собирать на меня досье.

Может, я и хотел, чтобы меня поймали. Может, я неосознанно искал помощи, и моё подсознание подсказывало, что власти могут эту помощь предложить, но сознательных мыслей подобного рода у меня тогда не было.

Я полностью осознавал, что меня понесло, что я застрял в безумном беличьем колесе, из которого нет выхода, не при этом чертовски не хотел, чтобы его вращение остановили копы.

Не пробыв в Париже и трёх часов, я повстречал Монику Лавалье, вступив в отношения, не только кардинально расширившие горизонты моих афер, но и в конце концов разрушившие мой улей. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, чте должен благодарить Монику. Как и Pan Am, хотя кое-кто из руководства компании может и не разделять этого мнения.

Моника была стюардессой Air France. Я встретил её в баре отеля «Виндзор», где она и несколько десятков других сотрудников Air France давали приём в честь уходившего на пенсию первого пилота. Если я и познакомился с виновником торжества, то сразу же его забыл, ибо Моника меня совсем околдовала. Она бурлила и искрилась, как великолепное шампанское, которое там подавали. На вечеринку Air France меня пригласил старший помощник, увидевший меня в облачении Pan Am, когда я отмечался у портье. Тут же поприветствовав, он увлёк меня в бар, и как только представил Монике, мои искренние протесты закончились.

У неё были всё обаяние и достоинства Розали, но при том отсутствовали её* предрассудки. Очевидно, я произвёл на Монику то же впечатление, что и она на меня, ибо всё время моего пребывания в Париже в этот и последующие визиты мы были неразлучны. Если Моника и подумывала о замужестве, то ни разу о нём не упомянула, но уже через три дня после знакомства отвела меня домой, чтобы познакомить с семьёй. Лавалье оказались восхитительными людьми, но особенно меня заинтриговал папаша Лавалье.

Он был владельцем типографии в предместьях Парижа, и мной тотчас же завладела идея усовершенствовать технологию мошенничества с липовыми чеками и аккредитивами Pan Am.

— А знаете, у меня неплохие связи в администрации Pan Am, — небрежно проронил я за ланчем. — Может, смогу подбить Pan Am дать вам заказ.

— Да, да! — просияв, воскликнул папаша Лавалье. — Всё, что пожелаете, мы уж постараемся и будем весьма благодарны, мсье.

Никто из семьи ни на йоту не владел английским, и переводчиком выступала Моника. В тот же день её отец устроил мне экскурсию по своей типографии, где трудился вместе с двумя её братьями. Ещё на него работал молодой человек, как и Моника, отчасти владевший английским, но папаша Лавалье сказал, что любую работу, которую я смогу раздобыть для их крохотной фирмы, выполнит вместе с сыновьями лично.

— Мой отец и братья сделают всё, что тебе нужно напечатать по-английски, — с гордостью заявила Моника. — Они лучшие печатники во Франции.

Настоящий чек Pan Am на зарплату, выкупленный у стюардессы в Мексике, всё ещё был при мне. Изучая его, я поразился разнице между ним и выдуманным мной. Несомненно, моя имитация производила благоприятное впечатление, иначе я бы не смог распространить такой тираж, но стоило положить её рядом с настоящим чеком, как всякий завопил бы: «Подделка!» До сих пор мне просто везло: очевидно, кассиры, принимавшие фальшивки, ни разу не имели дела с настоящим чеком Pan Am.

Однако мне пришло в голову, что европейским банковским кассирам чеки Pan Am могут быть очень знакомы, поскольку компания изрядную часть деятельности осуществляет за пределами континентальных Соединённых Штатов. Эта мысль возникла у меня ещё в Лондоне, когда кассир одного из надутых мной банков разглядывал моё произведение искусства чересчур дотошно.

— Это аккредитив, — пояснил я, указывая на жирные буквы, утверждавшие то же самое.

— Ах, да, конечно, — отозвался он, всё-таки погасив чек, хотя и неохотно.

Теперь мне пришла другая мысль: может быть, у Pan Am есть чеки другого типа, скажем, разных цветов для разных материков. Прежде чем перейти к исполнению плана, стоило бы проверить эту теорию. Назавтра утром я позвонил в парижское представительство Pan Am, попросив пригласить кого-нибудь из коммерческого отдела. Ответивший мне там человек казался молодым и очень неопытным, и последнее предположение скоро подтвердилось. Я снова проникся убеждением, что моей телефонисткой выступает сама госпожа Удача.

— Это… слушайте, я Джек Роджерс из «Дайгейл Экспедишн», — провозгласил я. — У меня тут чек, и мне кажется, что ваша компания выслала его нам по ошибке.

— Гм, ладно, мистер Роджерс, а почему вы так думаете? — осведомился он.

— Да потому что у меня тут чек на тысячу девятьсот долларов, высланный из вашей нью-йоркской конторы, а инвойса на эту сумму у меня нет. И никаких записей, что кто-нибудь из ваших что-то у нас покупал, найти не могу. Вы не знаете, за что этот чек?

— Ну, с ходу не скажу, мистер Роджерс. Вы уверены, что чек от нас?

— Не знаю, мне так кажется. Стандартный зелёный чек с надписью Pan American большими буквами сверху, выписанный на наше имя на сумму тысяча девятьсот долларов.

— Мистер Роджерс, на наш чек это не похоже, — возразил этот субъект. — Наши чеки голубые, а лого Pan Am… Pan Am… Pan Am идёт плавно угасающими буквами по всей поверхности вместе с картой мира. На вашем всё это есть?

Чек стюардессы я держал в руке. Он безупречно соответствовал описанию, но признаваться в этом я не стал.

— У вас перед собой есть чек Pan Am? — вопросил я тоном человека, настроившегося устранить всяческие сомнения.

— Ну, да, но…

— Кем он подписан? — перебил я его. — Как фамилия казначея?

Он сказал. Фамилия в точности совпадала с той, что была указана на имевшемся у меня чеке.

— А какие цифры идут понизу? — напирал я.

— Это, 02… - и он отбарабанил числа, соответствовавшие указанным на стюшкином чеке.

_Не-а, и чек подписан не тем лицом, и цифры не совпадают, — соврал я. — Но вы ведёте дела с банком Chase Manhattan, а?

— Да, ведём, но он работает с сотнями клиентов, и, возможно, вы получили чек от какой-нибудь другой фирмы, действующей под названием Pan American. Сомневаюсь, что это наш чек, мистер Роджерс. Предлагаю вам вернуть его и решить проблему по переписке, — посоветовал он.

— Ага, спасибо, так и сделаю.

Моника летала по маршруту Air France Берлин-Стокгольм-Копенгаген, занимавшим двое суток, а потом получала отгул на двое суток. Как раз в тот день она улетала. Не успел её самолёт оторваться от земли, как я объявился в типографии её отца. Он обрадовался, и мы без труда нашли общий язык при помощи азов французского, перенятых мной у матери, и зачатков английского молодого печатника.

Я продемонстрировал чек, полученный от стюардессы Pan Am, но её имя и сумма были замазаны корректором.

— Я пообщался с коммерческим отделом, — сообщил я. — В общем, мы печатаем чеки в Америке, и это влетает в копеечку. Я сказал, что, наверно, можно и решить проблему с доставкой, и порядком сэкономить. Как вы думаете, сумеете ли воспроизвести этот чек в формате корпоративной чековой книжки? Если считаете, что сможете, я уполномочен дать вам пробный заказ на десять тысяч, если вы перебьёте нью-йоркские цены.

— И каковы же расценки вашей нью-йоркской типографии на это, мсье? — справился он, разглядывая чек.

Я не имел ни малейшего понятия, но назвал цифру, наверняка не обидную для нью-йоркских печатников:

— Триста пятьдесят долларов за тысячу.

Он кивнул и с энтузиазмом возгласил:

— Я могу предоставить вашей компании качественный продукт, точь-в-точь как этот, всего за двести долларов за тысячу. Думаю, вы сочтёте нашу работу весьма удовлетворительной. — Он помешкал, явно смутившись: — Мсье, я знаю, что вы с моей дочерью близкие друзья, и верю вам безоглядно, но у нас принято получать авансовую оплату в размере пятидесяти процентов от заказа, — извиняющимся тоном добавил он.

— Предоплату вы получите сегодня же, — рассмеялся я.

Облачившись в форму пилота Pan Am, я отправился в парижский банк и выложил на стойку тысячу долларов.

— Будьте любезны, мне на эту сумму нужен банковский чек с подтверждённой оплатой. Плательщик Pan American World Airways, а получатель — «Морис Лавалье и сыновья, печатники», пожалуйста.

Чек я отдал в тот же день. На следующий у папаши Лавалье уже имелся образец для осмотра. Оценив работу, я с трудом удержался, чтобы не закричать «Ура!». Чеки были замечательные. Да нет, что там, роскошные чеки Pan Am! По четыре на страницу, двадцать пять страниц в книжке, перфорированные и на плотной бумаге IBM! Я пребывал на вершине блаженства; да и как ни поверни, для чекового махинатора это пик карьеры.

Весь заказ папаша Лавалье выполнил в течение недели, и для окончательного расчёта я снова получил заверенный банковский чек, якобы выписанный Pan Am.

Папаша Лавалье выдал мне инвойсы и квитанции и очень радовался, что мне помог. Вероятно, он даже не догадывался, что сделка с душком, поскольку ни разу не вёл дел с американцами. Я пилот Pan Am. Его дочь поручилась за меня, а полученные им чеки вполне легальны и выданы компанией Pan Am.

— Надеюсь, мы сможем выполнить для компании куда больше заказов, друг мой! — сказал он.

— О, непременно, непременно, — заверил я. — На самом деле мы так восхищены вашей работой, что будем рекомендовать вас другим.

По рекомендации к нему обращались и другие фирмы, сплошь липовые, и все заказы шли лично через меня, но папаша Лавалье не задавал никаких вопросов. С того дня, как он выдал мне десять тысяч чеков Pan Am, он был печатником всех необходимых мне подложных документов — наивный простофиля, чувствовавший благодарность за то, что я распахнул ему дверь «американского рынка».

Конечно, десять тысяч чеков Pan Am мне были ни к чему. Просто размер заказа призван был рассеять подозрения. Даже папаша Лавалье знал, что Pan Am — левиафан авиации. Более мелкий заказ непременно заставил бы его насторожиться.

Тысячу чеков я оставил себе, а остальные пошли на растопку мусоросжигательных печей Парижа. Потом, купив электрическую печатную машинку IBM и состряпав чек на 781 доллар 45 центов, я под видом пилота Pan Am предъявил его в ближайший банк.

Банк был из мелких.

— Мсье, я не сомневаюсь в надёжности чека, но прежде чем погасить ег®, должен его проверить, а делать трансатлантические звонки за счёт банка нам не разрешается, — криво усмехнулся кассир. — Если будете добры оплатить звонок… — он устремил на меня вопросительный взгляд.

— Разумеется, валяйте, — пожал я плечами. — Стоимость звонка я беру на себя.

Подобной осторожности со стороны банка я не ожидал, но ничуть не встревожился. И случайно выбрал время, когда подлинность чека можно было проверить. В Париже было 3 часа 15 минут пополудни, и банки в Нью-Йорке уже четверть часа как открылись. Ещё около четверти часа ушло у кассира, чтобы добиться соединения с бухгалтерий банка Chase Manhattan. По-английски этот француз говорил бойко, хотя и с акцентом.

— У меня тут чек, предъявленный пилотом Pan American, выписанный на ваш банк, на сумму 781 американский доллар 45 центов, — выпалил кассир и зачитал номер счёта в левом нижнем углу фальшивого чека. — Понимаю, да, большое спасибо… О, погода здесь прекрасная, спасибо. — Положив трубку на рычаг, он улыбнулся: — Всякий раз как говорю с Америкой, там интересуются погодой.

Отдав мне чек для подписи, он принялся отсчитывать указанную в нём сумму, вычтя 8 долларов 92 цента за телефонный разговор. Учитывая все обстоятельства, тариф за услуги вполне разумный.

Завалив Париж и пригороды фальшивыми чеками, я арендовал депозитную ячейку, авансом заплатив за пять лет, чтобы спрятать там добычу.

Подлинность чеков подвергали сомнению крайне редко, да и тогда речь шла лишь о тривиальной проверке, и если банки в Нью-Йорке были закрыты, я попросту возвращался в банк, когда они открывались. Пережить трудный момент мне пришлось лишь однажды. Вместо того, чтобы позвонить в Chase Manhattan, один кассир связался с администрацией Pan Am в Нью-Йорке! В разговоре не раз упомянули мое вымышленное имя, но я слышал, как кассир даёт название банка, номер счёта и фамилию ревизора Pan Am.

Видимо, Pan Am подтвердила подлинность чека, потому что кассир его оплатил.

Меня самого поразило, насколько гладко и легко пошла моя новая затея. Боже мой, да теперь подлинность моих чеков подтверждает по телефону сама Pan Am! Взяв напрокат автомобиль, я разъезжал по всей Франции, пока Моника была в рейсе, и обналичивал чеки в каждом встречном банке — будь то городском или сельском. В последующие месяцы и годы я частенько думал — хотя своих подозрений и не проверял, — что так преуспел именно с этими чеками Pan Am, потому что путь для них вымостила сама Pan Am!

Работой папашу Лавалье я обеспечил с лихвой. Заставил его сделать мне новое удостоверение Pan Am, куда более впечатляющее, чем моя фальшивка — после того, как настоящий пилот Pan Am по рассеянности оставил свое на стойке бара в «Виндзоре».

— Я ему отдам, — сказал я бармену. И действительно отослал удостоверение по почте в нью-йоркскую штаб-квартиру Pan Am, но лишь после того, как папаша Лавалье скопировал его, подставив мое выдуманное имя, звание, должность и фотографию.

Семейству Лавалье я сказал, что нахожусь в Париже как специальный представитель Pan Am, специализирующийся на связях с общественностью. Но через месяц после знакомства с Моникой рассказал ей, что должен вернуться к полётам в качестве резервного пилота, и сел на ближайший рейс до Нью-Йорка. Прибыв во вторник незадолго до полудня, тотчас направился в ближайшее отделение банка Chase Manhattan, где и приобрёл банковский чек на 1 200 долларов, указав плательщиком «Роджера Д. Уильямса», а получателем — «Фрэнка У. Уильямса».

В тот же день улетев обратно в Париж, на этот раз я остановился в отеле «Король Георг V», сразу же заперся в своем номере и поменял округ Федеральной резервной системы так, чтобы по погашении чек направляли в Сан-Франциско или Лос-Анджелес.

Потом отнёс чек папаше Лавалье.

— Мне нужно триста штук таких.

Я думал, он наверняка начнёт задавать вопросы по поводу копирования явно финансового документа, но он промолчал. Впоследствии я узнал, что он, в общем-то, никогда толком не понимал, какие заказы выполнял для меня, слепо веря, что я пребываю в здравом уме и трезвой памяти.

Получив три сотни дубликатов, в точности воспроизводивших оригинал, я на следующий же день улетел в Нью-Йорк. В одних только окрестностях Нью-Йорка насчитывается 112 филиалов Chase Manhattan. За три дня я навестил шестьдесят из них, предъявляя в каждом один из дубликатов. И лишь в одном случае из шестидесяти обмен репликами вышел за рамки формальности.

— Сэр, я знаю, что этот чек чейзовский, но выдан не нашим отделением, — извиняющимся тоном вымолвила кассирша. — Мне нужно позвонить в банк-эмитент. Вы можете подождать минуточку?

— Разумеется, действуйте, — небрежно отозвался я.

Разговор, проходивший в пределах слышимости, ни капельки меня не удивил.

— Да, это Дженис из Квинса. Скажите, кому, на какую сумму и когда выдан банковский чек 023685, и каков его текущий статус? — Она подождала, а потом, по-видимому, повторила услышанное: — Фрэнк У. Уильямс, 1200 долларов, 5 января, ещё не предъявлен к платежу. Вот он тут у меня. Большое спасибо.

— Извините, сэр, — улыбнулась она, отсчитывая деньги.

— Да ничего страшного. И не стоит извиняться за то, что хорошо делаете своё дело.

Говорил я совершенно искренне. Хотя эта девушка и попалась на удочку, именно таких, как она, и должны нанимать банки. А ещё она сэкономила «Чейзу» уйму денег. Я намеревался нагреть не меньше сотни его филиалов, но после её звонка эту аферу благоразумно свернул.

Допускать ещё один звонок в банк, выдавший настоящий чек, было никак нельзя. Я понимал, что шансы складываются в мою пользу, но если другой кассир тоже решит проверить чек, вероятность, что на звонок ответит тот же бухгалтер, подвергает меня недопустимому риску.

В Нью-Йорке мне было не по себе. Я чувствовал, что нужно бы снова податься в чужие края, но никак не мог решить, возвращаться ли в Париж к Монике или посетить новые интересные места.

Всё ещё прикидывая так и эдак, я улетел в Бостон, где впервые угодил в каталажку и нагло обворовал банк. Если первое меня потрясло, как незапланированная беременность, то второе стало следствием непреодолимого порыва.

В Бостон я отправился просто затем, чтобы убраться из Нью-Йорка, сочтя его столь же подходящим местом назначения, как и любое другое вдоль Восточного побережья, и зная о немыслимом количестве банков в колыбели американской революции. По прибытии я оставил багаж в камере хранения аэропорта, спрятал ключ в портмоне и навестил несколько банков, обменяв ряд фальшивых чеков Pan Am на подлинные купюры. Вернувшись рано вечером в аэропорт, я намеревался первым же подходящим рейсом упорхнуть за море. В своем жульническом набеге я загрёб более пяти тысяч, и рассовал четыре тысячи восемьсот по сумкам, прежде чем узнать, какие рейсы летят в этот вечер за рубеж.

Но возможность навести справки получил только ночью. Оборачиваясь от ячейки, я нос к носу столкнулся с симпатичной стюардессой Allegheny Airlines, которую знал ещё по эмбриональному периоду в роли пилота без штурвала.

— Фрэнк! Вот так славный сюрприз! — воскликнула она. Естественно, как тут не отпраздновать встречу? Обратно в аэропорт я поспел лишь в двенадцатом часу, к тому времени надумав отправиться в Майами, а уж там определиться с заморскими связями.

И направился к стойке Allegheny Airlines.

— Когда у вас следующий рейс до Майами? — спросил я у билетёра. На мне снова был китель пилота.

— Вы как раз прозевали его, — поморщился тот.

— А следующий — National, American, кто-то ещё? — не унимался я.

— Ни у кого. Вы прозевали все рейсы на Майами до завтра. После полуночи туда никто не летает. Бостонский муниципалитет принял постановление о борьбе с шумом, и после полуночи нет никаких вылетов. Ни одна компания не поднимет самолёт в воздух до 6:30, а первый рейс до Майами — National в 10:15 утра.

— Но ещё без двадцати двенадцать! — возразил я.

— Лады, — ухмыльнулся он. — Хотите отправиться в Берлингтон, штат Вермонт? Это последний сегодняшний вылет.

Прикинув что и как, я отказался. И уселся на один из стульев в зале ожидания, раздумывая над ситуацией. Размышляя, я лениво отметил, что многие магазины сувениров, кафе, бары и различные магазинчики, обрамлявшие зал, как и в большинстве залов ожидания в крупных аэропортах, уже закрываются. А ещё я заметил, внезапно заинтересовавшись, что многие продавцы наведываются в ночное хранилище большого бостонского банка, расположенное примерно посередине одного из коридоров, ведущих к выходу, убирая мешки и толстые конверты — очевидно, с дневной выручкой — в блиставший сталью сейф.

Наблюдения мои прервали два ужасных слова:

— Фрэнк Абигнейл?

Я поднял голову, подавляя всколыхнувшуюся в душе панику. Передо мной стояли двое рослых, угрюмых массачусетских полицейских.

— Вы Фрэнк Абигнейл, не так ли? — ледяным тоном осведомился один из них.

— Меня зовут Фрэнк, но Фрэнк Уильямс, — проговорил я и сам диву дался тому, что из моих уст раздался столь спокойный, невозмутимый ответ.

— Позвольте, пожалуйста, посмотреть ваши документы, — потребовал он. Несмотря на вежливые слова, по его глазам было видно, что если я сию же секунду не предъявлю удостоверение личности, он схватит меня за лодыжки и вытряхнет документ из моих карманов. Я протянул ему удостоверение и лицензию пилота FAA и, пока он знакомился с ними, сказал:

— Послушайте, не знаю, в чём тут дело, но вообще-то вы серьёзно ошиблись. Я работаю в Pan American, и документы это подтверждают.

Изучив удостоверение и лицензию, первый передал их товарищу.

— А не хватит ли молоть вздор, сынок? Ты Фрэнк Абигнейл, так ведь? — чуть ли не ласково вымолвил второй.

— Какой Фрэнк?! — возмутился я, скрыв за напускным возмущением нарастающее беспокойство. — Не знаю, кто вам нужен, чёрт возьми, но не я!

— Ладно, нам не с руки торчать тут и спорить с тобой, — нахмурившись, буркнул первый. — Пошли, мы тебя берём.

Где мой багаж, они не спрашивали, а сам я сообщать им не собирался. Меня вывели на улицу, усадили в патрульную машину и повезли прямиком в отделение полиции штата, где ввели в кабинет взъерошенного лейтенанта — полагаю, дежурного начальника.

— И какого чёрта? — раздражённо вопросил он.

— Ну, мы думаем, что это Фрэнк Абигнейл, лейтенант, — ответил один из легавых. — Говорит, что он пилот Pan Am.

— Что-то ты молод для пилота, — смерил меня взглядом лейтенант. — Может, хватит темнить? Ты Фрэнк Абигнейл. Мы уже давно его разыскиваем. Он тоже якобы пилот. Ты подходишь под его описание, причем идеально.

— Мне тридцать лет, меня зовут Фрэнк Уильямс, я работаю на Pan Am и хочу поговорить с адвокатом! — вскричал я.

— Тебя ещё ни в чём не обвиняют, — вздохнул лейтенант. — Отведите его в городскую тюрьму, посадите за бродяжничество, и пусть звонит адвокату. И федералам позвоните. Это их голубок, вот пусть и разбираются сами.

— Бродяжничество?! — возмутился я. — Я не бродяга! У меня при себе почти двести долларов!

— Угу, но ты не доказал, что имеешь постоянный источник доходов, — кивнув, утомлённо проронил лейтенант. — Уведите его отсюда.

Меня отвезли в окружную тюрьму в центре Бостона, по виду давно обречённую на снос, и сдали с рук на руки сержанту, сидевшему на регистрации.

— Будь я проклят, он-то что натворил?! — удивился он.

— Просто посади его за бродяжничество. Утром его заберут, — отрезал один полицейский.

— Бродяга?! — взревел сержант. — Проклятье, да если он бродяга, надеюсь, ребята, вы никогда не приведёте сюда бомжа или проститутку!

— Просто зарегистрируй его, — буркнул один коп, и оба удалились.

— Опорожни карманы, парень, — проворчал сержант, вытаскивая из ящика стола формуляр в трёх экземплярах. — Я тебе выпишу ордер на всё твоё добро.

Я начал выкладывать перед ним свои ценности.

— Послушайте, а могу я оставить при себе удостоверение и лицензию пилота? Правила компании гласят, что я всегда должен держать их при себе. Не знаю, распространяются ли они на арест, но всё равно хотел бы оставить их, если вы не против.

Осмотрев карточку и лицензию, сержант пододвинул их ко мне, добродушно заметив:

— Ясное дело. Я бы сказал, тут чего-то напутали, парень. Я рад, что не причастен к этому.

Отведя наверх, тюремщик поместил меня в замызганную, ржавую камеру рядом с вытрезвителем.

— Ежели чего понадобится, просто поори, — сочувственно сообщил он.

Я кивнул, не раскрывая рта, и без сил рухнул на койку, внезапно охваченный унынием и страхом. Мне стало ужасно жалко себя. Следует признать, что игра окончена. Я знал, что утром меня заберёт ФБР, а уж после, надо полагать, пойдёт одно судебное разбирательство за другим. Озирая убогую грязную камеру, я лишь уповал на то, что в тюрьме условия будут более приемлемыми. Иисусе, ну и дыра же это была! А у меня не находилось даже молитвы об избавлении. Впрочем, ни у кого не найдётся молитвы, горестно рассуждал я, если поклоняешься богу воров.

Но даже у воровского бога в распоряжении легион ангелов, и один из них явился ко мне вслед за тоненьким неуверенным насвистыванием сродни тому, каким пытается подбодрить себя мальчишка, оказавшийся ночью на кладбище. Он возник перед моей камерой — облачённый в чудовищный костюм в зелёную клетку, над которым маячило лицо, будто извлечённое из кастрюли с раками; в вопросительно выпяченных губах торчала вонючая дешёвая сигара, а смотрел он на меня, как хорёк на мышь.

— Ну, итак, и какого ты хрена там делаешь? — процедил он, не вынимая сигары изо рта.

Я не знал, кто он такой. С виду он не смахивал на человека, способного помочь мне или кому-то ещё.

— Бродяжничество, — лаконично бросил я.

— Бродяжничество?! — воскликнул он, проницательно вглядываясь в меня. — Ты ведь пилот Pan Am, не так ли? Как же, чёрт побери, ты угодил в бродяги? Кто-то украл все твои самолёты?

— А ты-то кто? — полюбопытствовал я.

Пошарив по карманам, он просунул сквозь решётку визитную карточку.

— Алойс Джеймс Бейли по прозвищу «Залог», мой друг высокого полёта. По преимуществу поручитель. Мусора сажают, я вытаскиваю. Сегодня ты на их территории, дружище. А я могу вытащить тебя на свою, приятель. Значит, на улицу.

Нельзя сказать, чтобы надежда воссияла передо мной, но всё-таки затеплилась.

— Ну, скажу тебе правду, — осторожно начал я. — Это всё тот козёл из аэропорта. Вёл себя с девушкой как последний ублюдок. Ну, я и надрал ему задницу. Вот нас обоих и упекли за драку. Не стоило мне в это лезть. Когда шкипер узнает, что я в каталажке, я, наверно, лишусь работы.

— Какого чёрта ты городишь? — недоверчиво уставился он на меня. — Тебя чё, некому вытащить? Господи, да позвони друзьям, пусть внесут залог.

— Нет у меня здесь друзей, — развёл я руками. — Я сюда прилетел грузовым рейсом по чартеру. А базируюсь в Лос-Анджелесе.

— А как насчёт остального экипажа? — гнул он своё. — Позвони кому-нибудь из них.

— Они отправились в Стамбул, — соврал я. — А мне причитались отгулы. Я хотел транзитным рвануть в Майами, чтобы повидаться с девочкой.

— Ну, дьявольщина! В общем, прищемили тебе хвост, да? — констатировал Алойс Джеймс Бейли. Потом расплылся в улыбке, отчего вдруг стал обаятелен наподобие озорного беса.

— Что ж, мой боевой друг-ас, давай-ка поглядим, не удастся ли нам вытащить твою задницу из этих бостонских застенков.

Скрывшись, он не возвращался мучительно долго — добрых десять минут. И снова возник перед моим узилищем.

— Проклятье, залог за тебя пять тысяч, — он до сих пор не оправился от изумления. — Сержант говорит, должно быть, ты федералов конкретно достал. Сколько у тебя денег?

Надежда угасла, не успев толком затлеть.

— Долларов двести, а то и того меньше, — вздохнул я.

Сдвинув брови, он погрузился в раздумья.

— А документы у тебя какие-нибудь есть?

— Ещё бы, — я просунул между прутьями решётки удостоверение и лицензию пилота. — Смотри, сколько я уже летаю в Pan Am — семь лет.

— А персональный чек есть? — вдруг поинтересовался он, вернув документы.

— Ага, то есть, чековая книжка у сержанта внизу. А что?

— Потому что я приму у тебя чек, вот почему, реактивный ты наш, — осклабился он. — Сможешь выписать его, когда сержант выпустит тебя.

Сержант выпустил меня через тридцать пять минут. Я выписал Бейли чек на общепринятые 10 % от суммы залога — 500 долларов, вручив ещё сотню наличными.

— Это премия, вместо поцелуя, — посмеивался я от радости. — Знаешь, я бы тебя поцеловал, если бы не эта вонючая сигара!

Узнав, что я первым же рейсом улетаю в Майами, он подбросил меня до аэропорта.

А что разыгралось дальше, я узнал из надёжных источников, как любят выражаться в репортажах из Белого Дома. В тюрьму О'Рейли заявился вне себя от восторга, духом воспарив на такие высоты, что впору самому получать лицензию пилота.

— Ну-ка, рысью сюда Абигнейла — или под какой там он у вас фамилией записан! — хохотнул он.

— В половине четвёртого утра он выпущен под залог, — сообщил другой тюремщик; сержант уже сменился.

О'Рейли чуть удар не хватил.

— Под залог? Под залог?! Какой козёл дал за него залог? — наконец, сдавленно проверещал он, когда голос к нему вернулся.

— Бейли, «Залог» Бейли, кто же ещё? — отозвался тюремщик.

О'Рейли же во гневе ринулся к Бейли.

— Это ты сегодня утром внёс залог за Фрэнка Уильямса?!

— За пилота? — поражённо уставился на него Бейли. — Конечно, я его вытащил. А почему бы и нет, твою мать?

— И сколько же он тебе заплатил? Сколько? — проскрежетал О'Рейли.

— Ну, обычную таксу, 500 долларов. Вот он, чек.

Взглянув на чек, О'Рейли швырнул его Бейли на стол, буркнув:

— Ну ты и попал, мудак, — и повернулся к двери.

— В каком это смысле? — вскинулся Бейли, когда агент ФБР уже схватился за ручку двери.

— А депонируй его на свой банковский счёт, дерьмо, — свирепо ухмыльнулся О'Рейли, — и поймёшь, в каком смысле.

На улице массачусетский детектив обернулся к О'Рейли.

— Можем объявить его в розыск, у нас есть словесный портрет.

— Без толку, — тряхнул головой О'Рейли. — Он уже в пятистах милях отсюда. Никому из бостонских копов его не поймать.

Благоразумный человек и в самом деле был бы в пяти сотнях миль оттуда. Но я благоразумием не отличался. Уж если ты горяч, то и с зажиганием у тебя полный порядок, и я всегда заводился с пол-оборота.

Едва Бейли подвёз меня в аэропорт и скрылся, как я поймал такси и остановился в ближайшем мотеле.

А на следующее утро позвонил в банк, у которого был филиал в аэропорту.

— Службу безопасности, пожалуйста, — попросил я у телефонистки.

— Служба безопасности.

— Ага, слушайте, это Коннорс, новый охранник. Я сегодня дежурю в ночь, а формы у меня нет. Форма порвана в клочья из-за чёртовой аварии! Леди, где я могу раздобыть ей замену? — возмущённым тоном протараторил я.

— Ну, мы получаем униформу от «Бик Бразерс», — успокоительно проворковала женщина на том конце провода. — Поезжайте к ним, мистер Коннорс. Вам подберут что-нибудь.

Мгновенно найдя адрес «Бик Бразерс», я заодно пролистал ещё кое-какие разделы «Жёлтых страниц».

И первым делом направился в «Бик Бразерс». В моих полномочиях никто не усомнился, и уже через четверть часа я обзавёлся всеми аксессуарами охранника: рубашка, галстук, брюки и фуражка с названием банка, вышитым так же на нагрудном кармане и правом рукаве рубашки. Заглянув в фирму, поставлявшую товары полиции, присмотрел портупею и кобуру «Сэм Браун». Наведавшись в оружейный магазин, выбрал копию-реплику полицейского револьвера 38-го калибра. Вообще-то пугач был совершенно безвредным, но оказавшись у него на прицеле, не испугался бы только полный осёл. Потом взял в аренду фургон, и когда выезжал из мотеля, на всех дверцах красовались надписи «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ФАСОЛЬ ШТАТ НЭЙШНЛ БАНКА».

В 23:15 я стоял по стойке смирно перед аэропортовским филиалом ночного хранилища банка «Фасоль Штат Нэйшнл», а сейф хранилища украшала сделанная прекрасным шрифтом табличка: «НОЧНОЕ ХРАНИЛИЩЕ ЗАКРЫТО ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ. ПОЖАЛУЙСТА, РАЗМЕШАЙТЕ ВКЛАДЫ У ОФИЦЕРА СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ».

А прямо перед хранилищем красовалась тележка с раздутым вертикальным мешком наподобие почтового.

Конверты в него опустили не менее тридцати пяти человек.

Ни один не сказал мне ни слова, кроме «Добрый вечер» или «Спокойной ночи».

Когда последний магазинчик закрылся, я запечатал горловину мешка и потащил наворованное к фургону. И застрял, пытаясь преодолеть проём выходной двери — как ни тужился, никак не мог заставить тележку перевалиться через крохотный порожек, уж больно тяжела она была.

— В чём дело, дружище?

Оглянувшись, я едва не обмочил штаны: менее чем в полутора метрах от меня стояла пара полицейских штата. Пусть и не те же самые, но всё-таки…

— Ну, сейф не в порядке, а грузовик сломался, придётся везти в фургоне, а без чёртовой гидравлики мне не справиться, я же не Геракл, — застенчиво усмехнулся я.

Старший из двоих — краснолицый и рыжеволосый — рассмеялся.

— Ну, чёрт, давай поможем, — он ухватился за рукоятку тележки. Рванув её втроём, мы без труда перевалили её через порожек. Потом они помогли мне дотащить тележку до фургона и закинуть в него громоздкую махину. Захлопнув задние дверцы, я с улыбкой обернулся к полицейским:

— Спасибо, ребята. Я бы угостил вас кофе, да только нужно доставить ето состояние в банк.

Оба рассмеялись.

— Да ладно, не волнуйся, — поднял руку один. — В другой раз, лады?

Менее часа спустя я уже сортировал добычу в комнате мотеля, выгрузив её из фургона. Только банкноты. Мелочь, квитанции на приём кредитных карт и чеки я свалил в ванну.

Наличными я отхватил 62 тысячи 800 долларов. Переоделся в костюм, завернул трофей в запасную рубашку и поехал в аэропорт, где забрал свой багаж. А ещё через час сел на рейс до Майами, делавший получасовую остановку в Нью-Йорке. Этим временем я воспользовался, чтобы позвонить администратору Бостонского аэропорта. Но вместо него меня соединили с секретаршей.

— Послушайте, скажите людям из банка «Фасоль Штат», что большую часть украденного вчера они найдут в номере 208 в мотеле «Рест-Хейвен», — проговорил я и повесил трубку.

На следующий день я вылетел из Майами в Стамбул.

В Тель-Авиве мы задержались на час.

И за этот час я уплатил долг чести. За всю свою карьеру я ни разу не одурачил ни одного простого человека.

Найдя филиал американского банка, я выложил на стойку перед кассиром стопку купюр:

— Мне нужен заверенный банковский чек к немедленной оплате на пять тысяч.

— Да, сэр. Ваше имя?

— Фрэнк Абигнейл-младший.

— Хорошо, мистер Абигнейл. Вы хотите выписать чек на свое имя?

— Нет, — тряхнул я головой. — Запишите получателем Алоиса Джеймса Бейли по прозвищу «Заклад» из Бостона штат Массачусетс.

Некоторым людям просто полагается свита: президенту, королеве Елизавете, Фрэнку Синатре, Мохаммеду Али, Арнольду Палмеру — в общем, большинству знаменитостей.

И лётчикам.

— А где ваш экипаж, сэр? — полюбопытствовал портье стамбульского отеля. Вопрос был мне уже не в новинку.

— Экипажа со мной нет. Я просто прилетел подменить заболевшего пилота, — звучал мой стандартный ответ на подобные вопросы, задаваемые в Европе и на Ближнем Востоке куда чаще, чем Соединённых Штатах. Очевидно, в отелях старого материка куда более привыкли обслуживать целые экипажи разом. Одинокий пилот возбуждает любопытство.

А любопытство порождает подозрения.

Мне нужен экипаж, рассуждал я в тот вечер, обедая в турецком ресторане. Форму я снял; я вообще надевал её теперь лишь по особым случаям, да ещё когда регистрировался и выписывался из отеля, втирал чек или выпрашивал бесплатный полёт.

Мысль об экипаже приходила мне в голову уже не раз — правду говоря, всякий раз, когда мне попадался на глаза капитан корабля в окружении экипажа. Мало того, что его положение внушало меньше сомнений, чем моё, так ему ещё и было куда веселее, чем мне. Стюшки, как я заметил, обычно брали на себя роль служанок, субреток и сестёр пилотов. С другой стороны, роль фальшивого лётчика требовала действий в одиночку. Впрочем, человек, пребывающий в бегах — обычно субъект жалкий. Трудновато разыгрывать из себя светского льва, когда крадёшься, как ошпаренный кот на помойке. А мои любовные отношения в общем и целом отличались продолжительностью кошачьих свадеб, да и интеллектуального удовлетворения доставляли примерно столько же.

Разумеется, мои мечтания о собственном экипаже объяснялись не только потребностью в дружеском общении. Лётный экипаж — а в моём представлении он сводился только к стюардессам — сделает мою роль пилота гражданской авиации более убедительной, я узнал, что к одиноким пилотам всегда приглядываются. И наоборот, пилот с целым выводком очаровательных стюардесс почти наверняка выше всяких подозрений. Если в путешествиях меня будет сопровождать компания красивых спутниц, я смогу разбрасывать свои ничего не стоящие чеки, как конфетти, а хватать их будут, как конфеты на свадьбах, думал я. Не сказать, чтобы до сих пор я испытывал какие-нибудь затруднения с их всучиванием, но только поштучно. А с экипажем за спиной смогу сбывать липовые чеки пачками.

Через неделю из Стамбула я перебрался в Афины.

— А разве экипаж не с вами, сэр? — осведомился портье. Я дал обычный ответ, но мне стало не по себе.

Назавтра я улетел в Париж, в гости к семейству Лавалье.

— Жаль, что ты летаешь не в Air France, а то я была бы членом твоего экипажа, — сказала Моника как-то раз, и эта реплика окончательно убедила меня в необходимости экипажа.

Но где же собрать экипаж пилоту без портфеля, даже не умеющему управлять самолётом? Взять насколько девушек наугад и предложить: «Эй, детки, хотите побывать в Европе? Я придумал грандиозный план втирания очков…»? Не годится. А полнейшее отсутствие каких-либо связей в преступных кругах, что американских, что европейских, не позволяло поискать помощи и там.

Решение пришло ко мне в Западном Берлине — с очень дальним прицелом, преисполненное риска, но при том и весьма многообещающее. Изрядную часть мёда мне всегда приносили места, где пчёлки Pan Am так и роились. И хотя назвать эту компанию матерью родной я уж никак не мог, то в каком-то смысле был её приёмным ребёнком, а это обстоятельство требовало сыновней верности.

Пусть экипаж мне сорганизует сама Pan Am.

Слетав в Нью-Йорк, я позвонил в отдел кадров Pan Am, представившись начальником отдела по трудоустройству небольшого западного колледжа «Прескотт-Пресвитериан-Нормал».

— Я знаю, что вы засылаете свои вербовочные команды в разные колледжи и университеты, вот и подумал, не могли бы вы внести в этом году в свой график и нашу школу? — сказал я.

— Извините, не можем, — ответил кадровый инспектор Pan Am, ответивший на мой звонок. — Однако в Аризонском университете наша команда в октябре целых две недели будет вести собеседования с кандидатами на различные должности, и наверняка с радостью поговорит со всеми вашими студентами, пожелавшими работать в Pan Am. Если хотите, можем послать вам кое-какие брошюры.

— Было бы замечательно, — и я дал ему фиктивный адрес несуществующего колледжа.

Для исполнения моего замысла требовалась отвага альпиниста. Надев мундир, я отправился в ангар 14 Pan Am в Кеннеди. Благодаря палёному удостоверению, болтавшемуся на нагрудном кармане, вошёл я без труда, а затем полчаса провёл, лениво бродя по отделу снабжения, пока не собрал всё необходимое: большие и малые конверты, гордо украшенные названием Pan Am, стопку анкет для приёма на работу и массу красочных брошюр.

Вернувшись в мотель, я прежде всего составил письмо начальнику отдела по трудоустройству Аризонского университета. Pan Am, писал я, в этом году намерена применить новую технику подбора персонала. Вдобавок к обычным рекрутерам, посещающим университет в октябре, говорилось в письме, Pan Am также высылает пилотов и стюардесс для собеседований с будущими преемниками их дела, поскольку настоящий лётный персонал способен лучше описать перспективы работы в Pan Am, а также и лучше оценить кандидатов.

«Пилот посетит ваш студгородок в понедельник 9 сентября и в течение трёх дней сможет принимать для собеседования кандидаток в стюардессы, — гласило поддельное письмо. — Отдельным пакетом вам направлены также брошюры и анкеты; возможно, вы пожелаете распространить их среди заинтересованных студенток».

Подписав письмо именем начальника отдела кадров Pan Am, я положил его в конверт Pan Am, а в большой конверт уложил брошюры и анкеты. Затем отправился в административное здание Pan Am, отыскал комнату служебной почты и вручил послания юному служащему, отрывисто велев отправить их авиапочтой.

Я подумал, что собственный штемпель Pan Am с девизом «Самая опытная авиакомпания в мире» придаст фальшивой почте больше шику.

Письмо и прочие материалы я отправил 18 августа. А 28 августа позвонил в Аризонский университет, где меня соединили с начальником отдела по трудоустройству студентов Джоном Хендерсоном.

— Мистер Хендерсон, говорит Фрэнк Уильямс, второй пилот Pan American World Airways. У меня через пару недель намечен визит в ваш университет, и я звоню, чтобы выяснить, получили ли вы наши материалы и приемлемы ли даты.

— О, да, мистер Уильямс! — возликовал Хендерсон. — Ждём вашего визита с нетерпением, материалы пришли. На самом деле мы развесили объявления по всему студгородку, и у вас уже солидное число кандидатов.

— Ну, не знаю, что там сказано в полученном вами письме, — солгал я, — но начальство велело мне беседовать лишь с двумя старшими курсами.

— Мы понимаем, мистер Уильямс. На самом деле, до сих пор и обращались-то лишь третий и четвертый курсы. — Он предложил выделить мне комнату в студенческом городке, но я отказался, заявив, что уже забронировал номер в отеле, излюбленном компанией.

В Аризонский университет я прибыл к восьми утра в понедельник 9 сентября, и Хендерсон сердечно поприветствовал меня. Конечно же, на мне была форма. Для проведения бесед Хендерсон выделил отдельную комнатку.

— На сегодняшний день у нас тридцать кандидаток, и я запланировал так, чтобы они приходили по десятку в день, — сообщил он. — Конечно, я знаю, что вы будете говорить с каждой индивидуально, и если хотите, можете установить свой график. Но первые десять придут сюда к девяти.

— Ну, думаю, сначала поговорю со всей группой, а потом буду проводить индивидуальные собеседования, — решил я.

Первые десять студенток были просто очаровательны, как в целом, так и по отдельности. Глядя на них, я сильно, как никогда, ощутил необходимость в собственном экипаже. Все десять взирали на меня так, будто я — Элвис Пресли, и вот-вот покажу себя во всей красе.

— Прежде всего, леди, — напустив на себя деловой вид, начал я, — хочу, чтобы вы знали, что всё это так же в новинку для меня, как и для вас. Я куда больше привык к кабине авиалайнера, чем к аудиториям, но компания поручила эту задачу мне, и я надеюсь выполнить её успешно. Думаю, это мне по силам, если я смогу рассчитывать на вашу помощь и понимание.

Я говорю «понимание» потому, что при определении, кого наймут, а кого нет, последнее слово остаётся не за мной. Моя задача лишь отобрать девушек, которые, по моему мнению, наиболее подходят на роль стюардесс, и дать им рекомендации. Начальник отдела кадров может отвергнуть любую или всех кандидаток, предложенных мной. Однако я также могу сказать, что если вас примут по моей рекомендации, вам уже не придётся проходить собеседование больше ни с кем.

И вот ещё что: вряд ли Pan Am наймёт хотя бы одну из вас до того, как вы окончите колледж. Но если вас выберут как будущих стюардесс, то мы намерены оказывать вам на последнем курсе кое-какую помощь, чтобы вы не испытывали искушения поступить на какую-нибудь другую работу. Я всё понятно изложил?

Да, изложил я понятно, подтвердили девушки. Тогда я распустил их и начал беседовать с ними поодиночке. Я ещё толком не знал, какого именно рода девушки нужны мне в «экипаже», зато знал, какие мне не подходят. Мне не нужны были невинные простушки, не способные вынести удар, если узнают, что их втянули в хитроумную махинацию.

Совершенно наивных и откровенно щепетильных кандидаток я вычеркнул сразу же. Представительных и миловидных, но не в меру честных (как раз таких-то и предпочла бы принять компания), я оставлял под вопросом. А галочками отмечал имена девушек, производивших впечатление безмятежных, несколько легковерных, слегка отчаянных или бесшабашных, чересчур раскованных или не склонных к панике в случае кризиса. По-моему, в моей фиктивной лётной команде лучше было делать ставку на девушек, наделённых как раз такими чертами.

Во время утренних встреч Хендерсон присутствовал, а во время перерыва на ланч повёл меня в комнату архива, расположенную позади его кабинета, и показал вход возле той комнаты, где я беседовал с девушками. И дал мне ключ к этой двери.

— Люди тут бывают очень редко, поскольку наша система ведения личных дел студентов полностью компьютеризирована, — пояснил он. — Поэтому вам понадобится ключ. Так вот, я вытащил папки кандидаток и сложил их стопочкой вон там на столе, на случай, если вы захотите внимательно ознакомиться с личным делом той или иной девушки. Таким образом, вы сможете действовать абсолютно самостоятельно, хотя, если вам вдруг понадобится помощь, мы, конечно же, будем на подхвате.

Меня заинтересовала система учёта, и прежде чем угостить меня ланчем как гостя, Хендерсон услужливо продемонстрировал мне, как она работает.

С первыми десятью кандидатками я покончил ещё днём, а на следующее утро встретился с новой группой. Ей я устроил то же представление, и, как первую десятку, их мои условия вполне устроили. Последней группе я втёр очки точно таким же образом, и пополудни третьего дня выбор сузился до двенадцати кандидаток.

Пару часов я потратил на изучение личных дел этой дюжины, припоминая свои беседы с ними и произведенное ими впечатление, после чего ограничился восемью. И уже собрался было выйти из архива, когда на меня напала занятная прихоть, на исполнение которой ушло менее получаса. Когда я покинул комнату, в архиве появились записи, указывающие, что Фрэнк Абигнейл-младший, уроженец Бронксвилля, получил и степень бакалавра, и магистра по социологии.

На следующее утро я представил свою «диссертацию» восьмёрке финалисток, поскольку они и были подопытными кроликами, давшими мне возможность получить мои мнимые дипломы. Собравшиеся девушки были просто в восторге — идеальное настроение для задуманного мной надувательства.

— Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь! — призвал я их. — Вас вовсе не наняли стюардессами. Полагаю, вам следует узнать это сейчас.

Мои слова произвели желанный шоковый эффект. И мигом принесли тишину. Тогда я широко улыбнулся и выложил:

— Это потому, что все вы — третьекурсницы, а мы хотим, чтобы вы закончили образование, прежде чем поступить в Pan Am. По-моему, я уже упоминал, что компания намерена помогать одобренным кандидаткам в стюардессы во время учебы на последнем курсе, и я уполномочен сделать восьми девушкам предложение, которое, думаю, вы сочтёте интересным.

Меня уведомили, что компания намерена нанять ряд девушек на летнюю практику в будущем году, и этих девушек пошлют в Европу небольшими группами в качестве рекламных представителей и пресс-атташе. То есть, их будут использовать в качестве моделей для рекламных фотографий Pan Am в различных изданиях всего мира, — не сомневаюсь, что вы видели подобные, — а некоторых будут использовать в качестве ораторов в школах, на собраниях общественных организаций, деловых семинарах и тому подобное. Это будет представительское турне, и обычно мы используем настоящих стюардесс или профессиональных моделей, одетых в лётную форму.

Но будущим летом мы собираемся использовать девушек, претендующих на должность стюардесс, и это послужит им своеобразным подготовительным периодом. Лично я считаю эту идею удачной по ряду соображений. Во-первых, это позволит рекламщикам использовать снимки нашего собственного персонала, сделанные в городах, где мы работаем, а во-вторых, нам не придётся ради фотографий снимать с трассы настоящих стюардесс. В прошлом это всегда осложняло работу остальным стюардессам, потому что на летние месяцы приходится пик пассажирских перевозок, и когда нужно снимать кого-то с трассы, их работу перекладывают на плечи остальных.

Итак, если кто-то из вас желает принять участие в программе, предстоящей следующим летом, я уполномочен нанять вас. Вы получаете оплаченное турне по Европе. При этом зарплата у вас будет на том же уровне, что и у начинающих стюардесс, вы будете одеты, как стюардессы, но стюардессами не будете. Форму мы вам предоставим. Кроме того, с вами будет заключен контракт о трудоустройстве, что в данном случае весьма важно. Это означает, что те из вас, кто решит по окончании колледжа стать стюардессами, будут поступать уже как действующие сотрудники Pan Am, что обеспечит преимущество перед другими кандидатами.

Итак, есть желающие?

Вызвались все без исключения.

— Ладно, — улыбнулся я. — В общем, вам понадобятся только паспорта. Вы должны получить их самостоятельно, ещё мне нужны ваши адреса, чтобы компания могла поддерживать с вами связь. Уверен, что контракты вы получите в течение месяца. Вот и все, леди. Искренне рад знакомству со всеми вами и надеюсь, что если вы станете стюардессами, кого-нибудь из вас назначат в мой экипаж.

Затем я уведомил Хендерсона о предложении, которое сделал девушкам, и тот пришёл в такой же восторг, как и они. Хендерсон, его жена и все восемь девушек устроили в мою честь в тот вечер восхитительный ужин возле бассейна во дворе Хендерсонов.

Улетев в Нью-Йорк, я арендовал абонентский ящик в службе переадресовки почты, расположенной в здании Pan Am, что обеспечивало мне идеальное прикрытие, позволяя использовать в последующей переписке настоящий адрес Pan Am, а все их ответы служба будет при этом направлять в мой собственный ящик.

Через неделю или около того я отправил каждой девушке по «контракту» вместе с сопроводительным письмом, подписанным мной (то есть Фрэнком Уильямсом), извещая каждую, что — сюрприз! сюрприз! — компания поручила мне возглавить европейский проект, в котором они заняты, и они всё-таки войдут в мой «экипаж». А ещё прилагал небольшой фальшивый формуляр собственного изобретения, чтобы они указали все свои мерки для шитья им униформы. И велел всем адресовать любые будущие вопросы или сообщения прямо ко мне, на мой абонентский ящик.

И принялся готовиться к турне. Паспорт у меня был только временный, к тому же выданный на мое настоящее имя. Нужен был обычный паспорт, которым бы я мог пользоваться как Фрэнк Уильямс, и я решил попытать счастья в паспортном столе в Нью-Йорке, надеясь, что сотрудники чересчур перегружены, чтобы разыгрывать из себя полицейских.

Явившись туда однажды утром, я сдал свой временный паспорт и десять дней спустя получил постоянный. Появление документа меня порадовало, но его выдали, как ни крути, Фрэнку У. Абигнейлу-младшему. Для «старшего помощника Pan Am Фрэнка У. Уильямса» такой паспорт не годился. Занявшись поисками, необходимое я отыскал в архиве одного из больших городов Восточного побережья: уведомление о смерти Фрэнсиса У. Уильямса, безвременно усопшего 22 ноября 1939 года в возрасте года и восьми месяцев. Там же сообщалось, что родился младенец 12 марта 1938 года в местной больнице. Мне оставалось лишь приобрести заверенную копию свидетельства о рождении, обошедшуюся мне ровно в три доллара, выдав себя одному из клерков за того самого Фрэнсиса У. Уильямса. Мне казалось логичным — уверен, как и всякому другому — что человек по имени «Фрэнсис» предпочтёт, чтобы его называли «Фрэнком».

Копию свидетельства о рождении я предъявил в паспортный стол в Филадельфии вместе с необходимыми фотографиями, и через две недели получил второй паспорт, уже подходивший к моему мундиру Pan Am. Теперь я был готов «возглавить» экипаж, если только какие-нибудь события ближайших месяцев не опрокинут мою аризонскую тележку с наливными яблочками.

Эти месяцы я провёл, болтаясь по стране, по большей части стараясь не высовываться, но время от времени вбрасывая пару липовых чеков Pan Am или поддельных банковских чеков.

В какой-то момент меня занесло в Майами, где я остановился в пентхаузе отеля «Фонтенбло» в Майами-Бич под видом калифорнийского биржевого маклера, вместе с портфелем, набитым двадцатками, полусотенными и сотенными купюрами, и арендованным Роллс-ройсом; взял я его напрокат в Лос-Анджелесе и доехал до Флориды.

Всё это требовалось для задуманного мной грандиозного мошенничества, то есть сначала создать себе респектабельный фасад, а потом всучить поддельные банковские чеки на большие суммы ряду банков Майами и некоторым из самых элитных отелей. А реноме респектабельного человека я заработал в основном по чистой случайности. Я постарался свести дружбу кое с кем из высшего руководства отеля, и как-то раз, остановив меня в фойе, один из них представил меня флоридскому маклеру, чей финансовый гений был известен даже мне.

Будучи флоридским патриотом, он питал воистину флоридское, плохо скрываемое презрение к Калифорнии, и из большинства его реплик во время нашей мимолётной встречи следовало, что и калифорнийских биржевиков он не ставит ни в грош. Он был столь вопиюще груб и надменен, что откровенно смутил менеджера отеля. Держался он настолько враждебно, что через пару минут я извинился, собираясь уйти, но стоило мне повернуться, как он ухватил меня за руку.

— А каково Ваше мнение о предложении «Сатурн Электронике»? — высокомерно усмехнулся он. Об этой компании я и слыхом не слыхивал и даже не подозревал о её существовании. Но всё-таки посмотрел на него ласковым взглядом и подмигнул:

— Покупайте всё, что попадёт в руки, — и зашагал прочь.

А ещё через несколько дней встретился с ним на крыльце, где мы оба ждали, когда нам подадут машины ко входу. Здороваясь, он нехотя проявил уважение, чем удивил меня.

— Нужно было послушать вашего совета насчёт акций «Сатурна», — признался он. — Чёрт возьми, как вы узнали, что компания будет поглощена «Гэлакси Комьюникейшн»?

Я лишь ухмыльнулся и снова подмигнул. Позже я узнал, что после перехода под крыло «Гэлакси» акции «Сатурн Электронике» ежедневно подскакивали на пять-восемь пунктов все четыре предыдущих дня.

В тот же вечер у лифта меня поприветствовал холёный мужчина лет за тридцать, представившийся одним из видных чиновников муниципалитета.

— Рик, один из топ-менеджеров отеля, рассказал мне о вас, мистер Уильямс. Говорит, вы собираетесь открыть здесь контору и, возможно, какое-то время ежегодно проживать в Майами.

— Что ж, — кивнул я и улыбнулся. — Я всерьёз подумываю об этом. Наверно, через пару недель приму решение.

— Может, я смогу вам помочь. Мы с женой сегодня вечером устраиваем приём, и на нём будут некоторые из представителей городской элиты и правительства штата, а также лидеры бизнеса, в том числе мэр и кое-кто из администрации губернатора штата. Если вы не против, я хотел бы вас пригласить. Думаю, вечеринка доставит вам удовольствие, и, как я сказал, вы сможете познакомиться с людьми, которые помогут вам принять решение побыстрее.

Приглашение я принял, потому что в каком-то смысле он был прав. Вполне возможно, кое-кто из его гостей сумеет мне помочь, позволив себя ощипать.

На приём нужно было являться при полном параде, но я без труда нашёл смокинг напрокат в магазине, который был ещё открыт, и смог подогнать его по фигуре в последний момент. Дом этого отца города, находившийся в опасной близости от дома некой банкирши, я тоже нашёл без труда. Оставалось лишь надеяться, что её среди гостей не будет, но на всякий случай я всё-таки заставил охранника стоянки поставить мою машину так, чтобы в случае нужды можно было улизнуть по-быстрому.

Её там не оказалось, зато среди гостей блистала сногсшибательнейшая и привлекательнейшая блондинка из всех, каких я видел в жизни. Я заметил её чуть ли не в тот же момент, когда присоединился к толпе гостей, и весь вечер не сводил с неё глаз. Как ни странно, хотя она и постоянно пребывала в кругу воздыхателей, ни один из них не был её мужчиной. Хозяин подтвердил это предположение.

— Это Шерил, — объяснил он. — Неизменно украшает все наши приёмы. Она модель, её портрет красуется на обложках нескольких журналов. У нас с ней очень удачный контракт. Она придает приёмам шарм, а мы заботимся, чтобы её упоминали во всех колонках светской хроники. Пойдемте, я вас представлю.

Она тотчас же дала понять, что тоже заинтересовалась мной.

— Я видела, как вы подъехали, — проворковала она, протягивая руку. — Очаровательный Ролле. Ваш или одолжили ради такой оказии?

— Да нет, один из моих.

— Один из ваших? — приподняла она брови. — Значит, у вас не один Роллс-Ройс?

— Несколько. Я коллекционер.

По блеску её глаз я понял, что приобрёл преданную подругу. Авторитет богатства, гламура и материального достояния явно довлел над ней. Правду говоря, на протяжении остальной вечеринки я не уставал удивляться, что за столь прекрасной наружностью кроется настолько корыстная, мелкая и ненасытная душонка прожжённой тусовщицы. Впрочем, меня в ней привлекало не отсутствие добродетелей, а её явные пороки. Она была впечатляюще роскошна в своей алчности хищницы.

Вместе мы провели отнюдь не весь вечер. Порой мы расставались и рыскали по отдельности, будто два леопарда, вынюхивающих добычу в одних и тех же джунглях. Я нашёл дичь, на которую охотился — парочку жирных и сочных банковских барашков. Она тоже нашла жертву — меня.

Где-то в полтретьего я увлёк её в сторонку.

— Послушай, эта вечеринка вот-вот выдохнется. Не отправиться ли нам ко мне в пентхауз, чтобы позавтракать?

Её ответ нанёс моему эго тяжелейший удар.

— И в какую сумму ты оцениваешь мою поездку с тобой в отель? — спросила она, с вызовом уставившись на меня.

— А я думал, ты модель, — удивлённо ляпнул я.

— Есть разные модельные работы, — ухмыльнулась она. — Некоторые обходятся дороже прочих.

Я ни разу не платил девушке за то, чтобы она легла со мной в постель. Мир профессионального секса был для меня неведомой страной. Насколько мне было известно, я ещё ни разу не встречался со шлюхой или девушкой по вызову. Но теперь, несомненно, встретился. И практичное отношение sponsorship girl казалось мне ещё более отвратительным из-за вуали аристократизма и гламура, наброшенной на душу гиены. Впрочем, я по-прежнему хотел затащить её в постель и, выяснив её истинное призвание, сделал попытку выяснить её истинную цену. Какого чёрта, денег у меня достаточно.

— Э-э, триста? — закинул я удочку.

— Нет, — состроив симпатичную гримаску, покачала она головой, — боюсь, маловато будет.

Я был потрясён. Очевидно, я годами купался в роскоши, даже не догадываясь о ценности излюбленного товара.

— А-а, ладно, давай удвоим и скажем шестьсот.

Она окинула меня холодным оценивающим взглядом.

— Уже ближе. Но я считала, что для человека с твоим достатком цена будет повыше.

Поглядев на неё, я ощутил тотальное раздражение. Избрав преступление своей профессией, я выработал некий моральный кодекс благородного жулика и неукоснительно ему следовал. Помимо прочего, никогда не выманивал деньги у простых людей. К примеру, ни разу не купил одежду или какой-нибудь другой предмет личного пользования по липовому чеку: слишком уж многие универмаги и торговые фирмы заставляли рассчитываться за подложные чеки продавцов. Если продавец принял чек в оплату за костюм, а чек отфутболили, стоимость костюма вычитают из его зарплаты. Я всегда целил в корпоративные мишени — банки, авиакомпании, отели, мотели и прочие корпорации-монстры, защищенные страховкой. Когда же мне требовалось потратиться на новый гардероб или ещё что-нибудь для себя лично, необходимую наличность я всегда выуживал в банке или отеле.

И тут мне вдруг пришло в голову, что Шерил может стать прекрасным исключением из правила.

— Слушай, мы что будем тут стоять и торговаться всю ночь? Ненавижу препирательства. Чем ехать ко мне, не зарулить ли нам на квартирку к тебе, провести там часок-другой, а после я бы дал тебе штуку?

— Поехали, — взялась она за сумочку. — Но квартиры у меня сейчас нет. Мой договор об аренде истёк, и я остановилась в отеле в Майами-Бич. — Она назвала отель, находившийся не так уж далеко от моего, и через полчаса мы уже были на месте.

Она уже вставила ключ в замочную скважину, когда я вдруг развернулся, бросив:

— Я сейчас.

— Эй, ты куда? — схватив меня за руку, взволновалась она. — Спрыгиваешь, что ли?

— Слушай, не думаешь же ты, что я ношу тысячу в кармане, а? — отстранил я её руку. — Спущусь вниз и обналичу чек.

— В полчетвёртого утра?! — воскликнула она. — Тебе никто не выдаст по чеку такую сумму в это время. Тебе даже сотню никто не даст.

— А по-моему, без проблем, — высокомерно усмехнулся я. — Я знаком с владельцами отеля. И вообще, это заверенный банковский чек, полученный в Chase Manhattan. Здесь это всё равно, что чистое золото. Я постоянно получаю по ним деньги.

— Дай-ка глянуть, — потребовала она. Пошарив в кармане смокинга, я выудил одну из фальшивок Chase Manhattan, состряпанных перед поездкой в Майами, на сумму 1400 долларов. Внимательно изучив бумагу, она кивнула, соглашаясь: — Чистое золото. Почему бы тебе не переписать его на меня?

— Ну уж нет! — возразил я. — Чек на тысячу четыреста! Мы сошлись на тысяче, и хотя четыре сотни — не деньги, сделка есть сделка.

— Согласна. Вот и перепиши. Четыре сотни я тебе отдам. — Порывшись в сумочке, она извлекла тоненькую пачку сотенных купюр и, отсчитав четыре, отдала мне. А я индоссировал чек на очаровательную с первого взгляда тусовщицу.

Далее следует продолжение сериала из разряда излюбленных газетчиками и легавыми «надёжных источников». Несколько дней спустя, когда банк уведомил её, что банковский чек — конкретная подделка, она в ярости позвонила в департамент шерифа округа Дейд. В конце концов по цепочке её соединили о О'Рейли.

— Ас какого удовольствия он дал тебе этот чек? — полюбопытствовал тот.

— Это несущественно! — отрубила она. — Он мне его дал, чек недействителен, и я хочу, чтобы ублюдка поймали.

— Знаю, — не смутился О'Рейли. — Но чтобы поймать его, мне нужно понять, как этот человек мыслит. Фрэнк Абигнейл превосходно подходит под твоё описание, но он ещё ни разу в жизни не кидал простых людей и не всучивал палёные бумажки частным лицам. Он не оставляет фальшивок даже в розничных магазинах. Так с какой это стати ни с того ни с сего он втирает, да притом очень красивой женщине, ничего не стоящий чек на тысячу четыреста долларов? С какой целью?

О'Рейли и сам в каком-то смысле аферист. Он вытянул из неё всю историю от первого слова до последнего.

— Я не в претензии, что он попользовался мной бесплатно, — заключила она с горечью. — Чёрт, меня уже так кидали не один раз! Но этот траханный ублюдок выудил у меня четыре сотни наличными. Вот это меня бесит.

Я полностью разделяю мнение О'Рейли по этому поводу. Надули нас обоих, но я был оскорблён в своих лучших чувствах.

Впрочем, её встреча со мной была, наверное, куда приятнее и уж наверняка куда менее разорительна, чем встреча двух банкиров со мной перед отъездом из Майами. Я содрал с каждого более двадцати тысяч. А заодно отработал «Фонтенбло», расплатившись с отелем поддельным банковским чеком, принёсшим мне ещё несколько сотен сдачи.

Роллс я поставил в платный гараж, после чего отправил телеграмму в калифорнийскую прокатную компанию, уведомив её о местонахождении машины. Шерил была права. Эта очаровательная машина и в самом деле заслуживала лучшей участи, нежели быть брошенной на произвол стихий и уличных вандалов.

Перезимовал я в Сан-Вэлли, держась тише воды, ниже травы. Но с приходом весны совершил перелёт обратно в Нью-Йорк, поселился в кирпичном доме в фешенебельном районе Манхеттена и разослал «уведомления» каждой из моих потенциальных «стюшек». Полученные ответы подтвердили, что в мой фиктивный статус рекламного распорядителя Pan Am до сих пор верят, поэтому я, ничтоже сумняшеся, перешёл к осуществлению своих фантазий. Мне уже было известно название голливудской фирмы, разработавшей для Pan Am и производившей всю форму стюардесс. Полетев в Голливуд, я в облачении пилота Pan Am наведался в швейную фирму, предъявив подложное рекомендательное письмо женщине, руководившей направлением Pan Am, где излагались подробности фиктивного рекламного турне по Европе, и моё объяснение приняли за чистую монету.

— Форма будет готова через полтора месяца, — сообщила она. — Полагаю, вам также потребуется гардероб с чемоданом для каждой из девушек?

— Конечно, — согласился я.

Пока девушкам шили костюмы, я пребывал в Лос-Анджелесе, заботясь о других аспектах подготовки к эскападе, а заодно посетил складской отдел Pan Am в лос-анджелесском аэропорту под видом пилота и подобрал все необходимые кокарды и эмблемы.

Велел всем девушкам прислать мне цветные фото размером 2 на 3 сантиметра и воспользовался ими, чтобы изготовить подложные удостоверения Pan Am сродни своему собственному, причём в графе «Должность» каждой указал «Стюардесса».

Когда форма была готова, я забрал её лично, заехав на взятом в аренду фургоне с поддельными логотипами Pan Am на дверцах, и расплатился тем, что подписал на них счёт-фактуру.

В конце мая я отправил всем девушкам по письму, приложив к ним авиабилеты — купленные за свой счёт и оплаченные наличными — и сообщение, что сбор объявлен в вестибюле лос-анджелесского аэропорта 2 6 мая.

Это было одно из моих самых дерзких и колоритных показушных представлений. Отправившись в одну из шикарнейших гостиниц в районе аэропорта, я забронировал каждой из девушек по номеру, а на следующий день по их прибытии снял ещё и конференц-зал отеля. Бронирование я выполнял от имени Pan Am, однако расплатился за всё наличными. Любопытство помощника менеджера, занимавшегося расчётами со мной, я удовлетворил объяснением, что это осуществляется не в рамках обычной деятельности Pan Am, а в качестве «специальной акции» отдела рекламы.

В утро прибытия девушек я в пилотском мундире Pan Am заявился в диспетчерскую компании в аэропорту, добившись встречи с автотранспортным диспетчером.

— Послушайте, в два часа должны прилететь восемь стюардесс со специальным заданием, и мне нужен какой-нибудь транспорт, чтобы отвезти их в отель, — с места в карьер начал я. — Может быть, вы сможете мне помочь?

— Разумеется. В моём распоряжении штатный микроавтобус для экипажей. Я сам их и подвезу. Вы там будете?

— Да я просто подойду к вам к половине второго и отправлюсь с вами, — ответил я. — Нужно что-нибудь подписывать?

— Да нет, окрылённый, я вас прикрою, — ухмыльнулся он.

— Только подберите одну под мой размер.

Девушки объявились вовремя, и сверкающий микроавтобус Pan Am произвёл на них должное впечатление. Мы с шефом автотранспортного погрузили их багаж, и он довёз всех нас до отеля, где снова помог мне разгрузить их багаж и разместить девушек по номерам. Закончив с этим, я хотел угостить его выпивкой, но он отказался.

— Такая работа мне нравится, — расплылся он в улыбке.

— Зовите меня, как только понадобится.

Назавтра утром я собрал девушек в конференц-зале, где раздал им удостоверения и оделил каждую формой и чемоданом с вещами. Осматривая ансамбли и вещи — каждая с монограммой владелицы и логотипом Pan Am, — они прямо-таки скулили от восторга.

А уж когда я изложил наш маршрут — Лондон, Париж, Рим, Афины, Женева, Мюнхен, Берлин, Мадрид, Осло, Копенгаген, Вена и прочие европейские курорты, — дошло до визга. Утихомирив их, я напустил на себя вид строгого отца.

— Ну, хотя вам и кажется, что всё это очень забавно — и, надеюсь, так оно и будет, — мы отправляемся заниматься серьёзным делом, и никаких сумасбродств я не потерплю. Я уполномочен уволить любую из вас за недисциплинированность или недостойное поведение, и если придётся, отправлю вас по домам. Давайте с самого начала уясним: я ваш босс, а вы будете следовать моим указаниям и нормам поведения, которые я вам изложу. Полагаю, вы сочтёте правила вполне справедливыми и без труда сможете следовать им, — тревожиться незачем.

Прежде всего, обратите внимание, что, согласно удостоверению, каждая из вас — стюардесса. Для персонала отелей, где мы будем останавливаться, и для фотографов, с которыми мы будем работать, вы стюардессы. Но путешествовать мы будем в штатском, как по земле, так и по воздуху, а форму будете надевать, только когда я вам скажу. Вам досталось очень престижное турне, что может вызвать недовольство и зависть штатных сотрудников компании, как женщин, так и мужчин. Поэтому если вам доведётся оказаться в компании штатного лётного персонала, просто говорите, что вы из нашего нью-йоркского управления по связям с общественностью, прибыли со специальным назначением, и постарайтесь уклоняться от прямых ответов на вопросы по поводу вашего истинного статуса. Если кто-нибудь будет проявлять настойчивость, отправляйте его со всеми вопросами ко мне.

Далее, жалование вы будете получать каждые две недели — стандартный чек компании. Получить деньги по чеку в Европе весьма затруднительно, поэтому, если вы сделаете передаточные записи, когда я раздам вам чеки, я получу деньги в местном представительстве Pan Am, одном из банков или отелей, с которым у нас есть соответствующие договоренности.

Я уверен, что некоторые из вас гадают, почему нельзя просто послать чек домой. По двум причинам. Во-первых, чеки, по-видимому, будут выписаны на один из наших зарубежных счетов. Компания предпочитает, чтобы эти чеки гасили в Европе. Во-вторых, курс обмена. Если вы будете обналичивать чеки самостоятельно, деньги вам выдадут по текущему курсу, что обычно ведёт к потерям. Поэтому я буду обналичивать чеки сам, выдавать вам наличные, после чего, если захотите отправить деньги домой, можете послать их переводом или банковским чеком. Есть вопросы?

Вопросов ни у кого не было.

— Ладно, — улыбнулся я, — тогда до конца суток вам предоставлена полная свобода. Но всё-таки постарайтесь ночью хорошенько выспаться. Завтра мы вылетаем в Лондон.

Что мы и сделали — по билетам, обошедшимся мне в целое состояние в наличной валюте. В Лондоне мы приземлились в промозглой предрассветной тьме, под моросящим дождём, и прежде чем отправиться в отель, я велел девушкам переодеться в форму.

Вполне понятно, что в самом начале новой авантюры я нервничал и тревожился, но всё-таки бесстрашно устремился вперед. Решил даже остановиться всей компанией в кенсингтонском «Роял Гарденс», сделав ставку на то, что никто из сотрудников отеля не свяжет пилота TWA Фрэнка Адамса со вторым пилотом Pan Am Фрэнком Уильямсом. Чтобы добраться от аэропорта до отеля, я нанял микроавтобус. К великому моему облегчению, портье оказался совершенно мне незнаком.

— Мы с рейса Pan Am номер 738, — сказал я ему. — Должны были сесть в Шэнноне, и я не знаю, зарезервировал ли кто-нибудь номера для нас или нет.

— Ничего страшного, капитан, — отозвался портье. — То есть, если девушки не против поселиться попарно. У нас только пять свободных номеров.

Спали девушки до полудня. Потом я их отпустил в город без присмотра, сказав, что должен договориться о «фотосъёмке» с местным представительством Pan Am. На самом же деле я изучал лондонскую телефонную книгу, пока не наткнулся на искомое — коммерческую фотофирму и, позвонив туда, представился пресс-атташе Pan Am.

— У меня тут в «Роял Гарденс» восемь девушек, стюардесс, и нам нужны цветные и черно-белые снимки для рекламных брошюр — ну, знаете, девушки непринуждённой группой прогуливаются по Пикадилли, кто-нибудь на мостах над Темзой и всё такое. Как вы думаете, справитесь?

— О, вполне! — с восторгом отозвался собеседник. — Может, к вам подлетит кто-нибудь из наших ребят с образцами нашей работы? Не сомневаюсь, дела у нас с вами пойдут, мистер Уильямс.

Встретившись с представителем компании за ланчем, мы договорились о деле. Похоже, я выбрал одну из лучших фирм в Лондоне. Оказывается, они уже делали раньше кое-какую работу для Pan Am.

— Что ж, это не совсем то, мы пытаемся найти нечто новое, — заметил я. — Зато вам наверняка понравится, что оплату вы будете получать в конце каждого дня наличными. А мне просто давайте инвойс на оказанные услуги.

— А как насчёт пробных отпечатков? — осведомился представитель фотофирмы.

— В общем-то, весьма вероятно, что к тому времени мы давно будем в другом городе, график у нас суматошный, поэтому просто посылайте их в отдел рекламы и связей с общественностью Pan Am в Нью-Йорк. Если там решат воспользоваться любым из ваших снимков, за каждый из отобранных вам заплатят по стандартному коммерческому тарифу.

Присвистнув, он поднял бокал пива в тосте.

— Вот это новый подход к ведению дел, и он мне нравится, — довольно улыбнулся он.

На следующее утро к отелю подкатил пассажирский фургон, нагруженный фотоаппаратурой, с командой из трёх фотографов, и захватил восьмерых моих птенчиков. Я с ними не поехал, просто велел руководителю фотографов дать волю своему опыту и воображению и вернуть девушек в достаточно трезвом и пристойном виде.

— Есть, босс, — рассмеялся он и принялся загонять девушек в фургон.

А мне предстояло провернуть собственные дела. Снаряжаясь в эту авантюрную одиссею, я на славу загрузил свой корабль предосудительными припасами: поддельные банковские чеки (плоды собственного творчества), аккредитивы и стандартные чеки Pan Am на жалованье (художества наивного папаши Лавалье) и бланки разрешения Pan Am на возмещение расходов (уведённые из отдела снабжения самой Pan Am); последнее скорее не корысти ради, а блефа для.

В мою пользу работал целый ряд факторов. Лондон, да и большинство прочих крупных городов, лежавших на пути нашего турне, так и пестрел филиалами крупных американских банков.

Следующим утром я собрал девушек у себя в номере, чтобы разъяснить им политику отеля в отношении лётного персонала, после чего раздал восемь липовых «аккредитивов» Pan Am, чтобы они их подписали. Конечно, каждый из чеков порядком превышал счёт отеля.

— Кроме того, мне понадобятся ваши удостоверения, а пока я буду оплачивать счёт, вы должны держаться на виду у кассира, — провозгласил я. Даже если хотя бы одна и обратила внимание на сумму, за которую расписывалась, то не обмолвилась ни словом.

Афера прошла без сучка, без задоринки. Девушки сгрудились в фойе, на виду у кассирши, а я представил девять фальшивых чеков в оплату проживания и прочих расходов.

Кассирша растерялась:

— Ой, это многовато, капитан, я не уверена, что у меня хватит американских долларов на сдачу, — сказала она, заглянув в ящик кассы. — Вернее, точно не хватит. Боюсь, вам придётся взять сдачу фунтами.

С решением я согласился, но разыграл недовольство, ведь от обмена кассирша, вероятно, выиграет на курсе, точнее, считает, что выгадает. Однако доставшиеся мне фунты были настоящими, а чеки Pan Am — нет.

В тот же день мы улетели в Рим, где в следующие три дня процедура повторилась. У кассира римского отеля количество чеков тоже вызвало недоумение, но мое объяснение его удовлетворило.

— У нас восемнадцатидневное турне по Италии, — сказал я, — и, конечно, можете дать сдачу лирами, если хотите.

Ещё бы ему не хотеть, если для него это означало барыш в полсотни американских долларов.

В странствиях дто Европе я решил от авиаперелётов воздержаться — не из-за дороговизны, а потому что девушки постоянно бы сталкивались с другими экипажами. В этом-то и заключалась главная трудность осуществления моего плана — в необходимости ограждать девушек от лётного персонала. Как я уже упоминал, авиаторов хлебом не корми, дай только потрепаться, особенно если они работают в одной компании.

Естественно, столкновения с экипажами были неизбежны, поскольку для успеха моей аферы с чеками требовалось, чтобы мы останавливались в отелях, обслуживающих лётный персонал. И всегда существовал риск, что одна из девушек, одетая в форменную одежду, встретит настоящую стюардессу Pan Am, и завяжется фатальный диалог.

Настоящая стюшка: «Привет, я Мэри Элис, из Л.А. А вы где базируетесь?»

Моя детка: «Ой, да нигде мы не базируемся. Я здесь просто по части пиара».

Настоящая стюшка: «Вы не стюардесса?»

Моя детка: «Вообще-то нет. Нас восемь девушек, мы выступаем фотомоделями в рекламных целях».

Настоящая стюшка (себе под нос): «Какого чёрта! Я работаю в Pan Am пять лет и ни разу не слышала о такой работе. Лучше доложу-ка об этом шефу, пусть выяснит, настоящие ли они».

Стремясь избежать подобного сценария, я то и дело читал повторные лекции, чтобы освежить свои указания в памяти девушек.

— Послушайте, если вы будете в гражданском и встретите стюардессу Pan Am в лётной форме, не говорите, что тоже работаете в Pan Am, потому что это не так, — предупреждал я их. — Если же вы в форме и встретились с другой стюардессой Pan Am, просто скажите, что вы здесь в отпуске, если в вашем статусе усомнятся. Может, это покажется вам обманом, и это действительно так, но не без причины. Мы не хотим, чтобы другие авиакомпании узнали об этом начинании, потому что они скорее всего — причём отчасти оправданно — раструбят, что Pan Am в своей рекламе использует не настоящих стюардесс, а ещё мы не хотим, чтобы об этом узнали наши штатные стюардессы, как я уже говорил, чтобы не возникли трения. Для работающей стюардессы такое назначение было бы настоящим поощрением.

В этом отношении девушки старались вовсю. А для наших блужданий по Европе я арендовал удобный, почти шикарный микроавтобус Фольксваген. Порой моя махинация больше смахивала на праздное времяпрепровождение, чем на рискованную авантюру, потому что мы частенько целые дни, а порой недели и даже месяцы проводили в живописных захолустных уголках той или другой страны, куда занесла нас кривая дорожка моей аферы. Обирать крестьян я вовсе не собирался.

Но стоило пути вывести нас в большой город, и жульничество возобновлялось. Прежде чем въехать в мегаполис, мы останавливались, чтобы переодеться в лётную форму, а по прибытии в избранный мной отель план снова набирал обороты.

Каждые две недели я платил девушкам поддельными чеками на жалованье, потом в обмен на наличные заставлял их сделать передаточные записи на меня. Поскольку все их расходы оплачивал я (хотя все они считали, что бремя это берёт на себя Pan Am), большинство переводили деньги домой — родителям или в свои банки.

Конечно, девушки были совершенно ни в чём не повинны. За лето ни у одной из них не возникло даже тени подозрения, что она участвует в криминальном предприятии. Все думали, что вполне законно работают на Pan Am.

Я совершенно их одурачил.

Козни мои выглядели идиллией, но зачастую из-за неё меня бросало то в жар, то в холод и становилось невмоготу. Пасти стайку из восьми очаровательных, непоседливых, жизнерадостных, энергичных девушек всё равно, что пытаться совладать с табуном диких жеребцов, сидя на хромой кобыле — почти невозможно. В самом начале затеи я решил, что не стану сближаться ни с одной из девушек, но за лето решимость моя подвергалась испытанию на прочность десятки раз. Все они были жуткими кокетками, а я, конечно же, королём ловеласов, и когда на какую-нибудь из девушек находило настроение пофлиртовать (а с каждой такое случалось не один раз), я едва мог устоять. Но всякий раз выдерживал.

Летом я вовсе не ударился в целомудрие. Мне хватало возможностей завести роман на стороне с девушками открытых нами мест, и я не упускал ни единого случая.

Связи с Моникой в этом списке не оказалось. Когда мы добрались до Парижа, и я наведался в гости, она объявила мне, что между нами всё кончено.

— Я всё равно останусь твоим другом, Фрэнк, и надеюсь, что ты и дальше будешь помогать папе в делах, но я хочу бросить кочевую жизнь, а ты нет. Я встретила другого, он пилот Air France, и мы очень серьёзно подумываем о совместном будущем.

Я заверил её, что прекрасно всё понимаю, а на деле испытал некоторое облегчение. И заодно подтвердил, что отец её будет по-прежнему получать «заказы» Pan Am, хотя тут я как раз соврал. Меня начали терзать угрызения совести из-за беспринципного использования папаши Лавалье, и я решил больше не делать его пешкой в своих грязных гамбитах. Тем более, он уже обеспечил мне арсенал, вполне достаточный, чтобы опорожнить хранилища десятка банков, если бы я пустил в ход все запасы.

Свое турне по Европе мы с девушками завершили в Копенгагене, где я посадил их на самолёт до Аризоны, отправив обратно в Штаты с охапками роз и цветистой напутственной речью, призванной развеять подозрения, которые могут возникнуть в их умах в ближайшие недели.

— Сохраните свою форму, удостоверения и корешки чеков (обналичив чек, я всегда возвращал корешок), — внушал я. — Если компания пожелает получить форму и удостоверения обратно, с вами свяжутся. Что касается трудоустройства, просто возвращайтесь к учёбе, потому что на постоянную должность без образования вас не возьмут, а после с вами свяжется представитель компании. Вероятно, уже не я, потому что мне приказано вернуться за штурвал. Но, надеюсь, в конце концов все вы снова попадёте в мой экипаж, потому что этим летом провёл с вами чудесное время.

В общем, я действительно провёл чудесное время. Если девушки и добавили мне седых волос, то заодно добавили мне зелёных бумажек, даже не ведая о том. В итоге что-то около трёхсот тысяч долларов.

На самом деле, Pan Am действительно связалась с девушками. Целых три месяца получая нескончаемый поток фотографий из десятков европейских городов, сплошь с одними и теми же девушками в нарядах стюардесс Pan Am, рекламный отдел Pan Am затеял расследование. В конечном итоге дело легло на стол к О'Рейли, а он ловко в нём разобрался и довёл до сведения руководства компании — и девушек тоже.

Как я понимаю, все восемь приняли известие стойко, хотя не обошлось без некоторых красочных и недвусмысленных выражений.

Расставшись с девушками, я пробыл в Европе ещё месяц-полтора, потом вернулся в Штаты, где несколько недель кочевал, как цыган, ни разу не задержавшись на одном месте более двух-трёх дней. На меня снова напала тоска, я стал нервным и раздражительным, и сознание, что, может статься, я навечно обречён на скитания, как лисица, за которой свора идёт по пятам, тяжким грузом легло на душу, сказываясь на моём рассудке.

Махинации с чеками я практически прекратил, опасаясь, что ищейки где-нибудь неподалёку, и не желая давать им свежий след. Лишь изредка я ощущал вызов, побуждавший меня проявить свою преступную изобретательность.

Один такой случай произошёл в большом городе Среднего Запада. Только-только прилетев, я наслаждался ланчем в ресторане аэропорта, когда моё внимание привлекла беседа в соседней кабинке между пожилым мужчиной с каменным лицом и очень молодым человеком, пресмыкавшимся перед ним, — очевидно, его сотрудником. Из разговора я понял, что пожилой — банкир, направляющийся на съезд в Сан-Франциско и явно рассчитывающий, что в его отсутствие банк продолжит зарабатывать деньги. Держался он холодно, сухо и надменно, откровенно гордясь своим высоким положением, а когда его вызвали по интеркому аэропорта, я узнал его имя: Джаспер П. Финансон.

В тот же день я аккуратно покопался в прошлом Джаспера П. Финансона, воспользовавшись библиотекой местной газеты. Дж. П. Финансон был выдающимся человеком в местных кругах, финансовым магнатом, своими трудами выбившимся из низов. Начинал он в своём банке кассиром, когда активы финансового учреждения не превышали пяти миллионов. Теперь он поднялся до президента, а активы банка превысили сто миллионов.

На следующий день я провёл в банке рекогносцировку. Новое здание, всё ещё хвастающееся расширением на транспаранте в большой витрине. Внутри просторно и хорошо. Кассиры с одной стороны, столы младших служащих расставлены вдоль противоположной стены. Старшие сидят в светлых кабинетах со стеклянными стенами. Кабинет Финансона на третьем этаже. Дж. П. Финансон явно против панибратства с подчинёнными.

Взяв напрокат машину, я уехал в скромный городишко в 280 километрах от этого и открыл чековый счёт на десять тысяч по поддельному банковскому чеку. Потом, вернувшись в город Финансона, на следующий день посетил его банк. Вообще-то деньги меня в этой афере не очень-то интересовали. Манеры Финансона подействовали мне на нервы, и хотелось сбить с него спесь.

Входя в банк, я был истинным воплощением влиятельного бизнесмена: серый костюм-тройка, туфли «Балли» из аллигатора, начищенные до зеркального блеска, галстук «Каунтис Мара», тонкий и элегантный кожаный портфель.

Спутник Финансона из аэропорта оказался одним из младших служащих. Стол у него был чистым и опрятным, табличка с именем сверкала новизной. Бесспорно, только что получил повышение. Я опустился в кресло перед его столом.

— Да, сэр, могу ли чем-нибудь помочь? — справился он. Моя одежда и рафинированные манеры явно произвели на него впечатление.

— Вообще-то, можете, — небрежно бросил я. — Я Роберт Лиман из Джанкшена, и мне нужно обналичить чек, причем на довольно солидную сумму. Все нужные документы у меня при себе, можете заодно позвонить в мой банк для подтверждения, но вряд ли это потребуется. Дж. П. Финансон со мной знаком, он и подтвердит надёжность чека. Можете позвонить ему. Да нет, я сам позвоню, мне всё равно нужно с ним поговорить.

Не успел он и слова сказать, как я потянулся через стол, снял трубку его телефона и без запинки набрал внутренний номер Финансона. Ответила мне его секретарша.

— Да, мистера Финансона, пожалуйста… Нет? Ах, да, он же говорил на прошлой неделе, а у меня как-то вылетело из головы. Ладно, послушайте, тогда скажите ему, когда вернётся, что забегал Боб Лиман, и скажите, что мы с Джин ждём не дождемся их с Милдред в Джанкшене, чтобы поохотиться. Он знает, о чём я… Да, спасибо.

Брякнув трубкой о рычаг, я встал, недовольно скривившись, с горечью бросил:

— Видно, сегодня не мой день. Мне очень нужны наличные. А в Джанкшен и обратно ко времени сделки никак не успеть. Что ж, желаю здравствовать, сэр, — и начал было поворачиваться, когда молодой служащий остановил меня.

— Э-э, а на какую сумму вы хотели обналичить чек, мистер Лиман?

— Довольно солидную. Мне нужно семь с половиной тысяч. Считаете, что можете уладить это дело? Могу дать вам номер моего банка в Джанкшене. — Не дожидаясь ответа, я опять опустился в кресло, молниеносно выписал чек на 7 500 долларов и вручил ему. Как я и предполагал, он и не подумал позвонить в банк в Джанкшене. Встав, он повернулся к одному из стеклянных кабинетов.

— Сэр, мне нужно получить добро мистера Джеймса, нашего вице-президента, и он наверняка его даст. Вернусь буквально через секунду.

Войдя в кабинет Джеймса, он сказал (как я узнал позднее) в точности то, на что я выработал у него условный рефлекс:

— Сэр, тут мистер Лиман из Джанкшена, ему нужно обналичить этот довольно крупный чек. Он личный друг мистера Финансона, и хотел повидать мистера Финансона, но, как вам известно, мистер Финансон в Сан-Франциско.

— Личный друг старика?

— Да, сэр, и деловой партнер, как я понял.

— Так обналичьте! Нельзя же, чёрт возьми, сердить партнёров босса.

Минуту спустя молодой служащий передал липовый чек кассиру:

— Обналичьте его этому джентльмену, пожалуйста. Мистер Лиман, рад, что смог вам помочь.

А вот меня это жульничество с собаками Павлова не порадовало. Честно говоря, не доставило ни малейшего удовольствия. Я покинул город в тот же день, а несколько дней спустя остановился в отдалённой вермонтской деревушке, чтобы пораскинуть умом. Мной овладели мрачные раздумья.

Я уже не живу, думал я, а лишь стараюсь выжить. Грязным очковтирательством, махинациями и жульничествами я скопил целое состояние, но отнюдь не радовался плодам своих беспутных трудов. И заключил, что настало время уйти от дел, забиться, как лиса, в какое-нибудь глубокое и надёжное логово, где можно будет отдохнуть и приступить к строительству новой жизни, свободной от преступлений.

Я мысленно пересматривал в атласе памяти все места, где побывал. Вспоминая поездки последних лет, я был слегка ошеломлён масштабами своих странствий. Я исколесил земной шар вдоль и поперёк, от Сингапура до Стокгольма, от Таити до Триеста, от Балтимора до Балтики и прочих мест, посещения которых напрочь изгладились из моей памяти.

Но одно место я всё-таки не забыл, и его название то и дело всплывало в моей памяти, когда я выискивал тихую гавань: Монпелье, Франция.

Монпелье. Вот где моя тихая гавань, наконец решил я. И, приняв такое решение, больше не раздумывал.

А следовало бы.

Количественно виноградники Нижнего Лангедока производят больше вина, чем все три остальные грандиозные французские винодельческие провинции, вместе взятые. Качественно же — за одним-двумя исключениями — лангедокские вина по букету, выдержке и вкусу не отличить от выдохшейся свекольной браги. Заботливый хозяин подаёт столовое лангедокское вино только с лежалыми мясными обрезками — и чаще всего гостю, видеть которого больше не желает.

В общем, откровенно мерзкое пойло.

К счастью для Франции, изрядную часть лангедокских вин поглощают виноградари, виноделы, виноторговцы и огромное большинство населения провинции. Экспортирует Франция лишь свои великолепные вина с виноградников Бургундии, Бордо и Шампани, справедливо славящиеся своим прекрасным качеством.

В Монпелье я узнал о виноградарстве всё. И первым делом, — что не стоит даже пробовать vins du pays, вина местного разлива.

Вероятно, во всём городе спиртного не потреблял один я. Впрочем, в Монпелье я приехал не ради вина, а ради убежища. Постоянного, как я надеялся. Я взошёл на пик преступной карьеры, и вид оттуда открылся отнюдь не захватывающий дух. Теперь мне хотелось спуститься в долину честности, чтобы спрятаться в какой-нибудь низинке.

Монпелье я миновал, когда ехал на автомобиле из Марселя в Барселону во время одной из первых европейских вылазок с липовыми чеками. За городом я остановил машину под раскидистой оливой, устроив себе пикник из сыра, хлеба, колбасы и молока, купленных в городе. Поблизости сборщики винограда суетились в обширном винограднике, как муравьи, а вдали блистали на солнце укутанные вечными снегами вершины Пиренеев. Я ощутил уют и покой, чуть ли не счастье, — будто вернулся на родину.

В каком-то смысле так оно и было. Моя мать родом как раз из этого уголка южной Франции. Здесь она родилась, и после её замужества с моим отцом и вспышки партизанской войны в Алжире её родители вернулись сюда вместе с остальными своими детьми. Мои дед и бабка по материнской линии, несколько дядьёв и тёток и выводок кузенов и кузин до сих пор жили в часе езды от той оливы, и я не без труда подавил вспыхнувшее в душе желание свернуть с дороги, чтобы навестить родню матери. И покатил в Испанию.

Но так и не забыл ту восхитительно безмятежную интерлюдию под Монпелье. И в двадцать лет ощутив приближение старости, решив расстаться с образом жизни фиктивного человека, торгующего мыльными пузырями оптом и в розницу, убежищем своим избрал Монпелье. Я был не в восторге от того, что возвращаться туда придётся под очередной маской, но большого выбора у меня не было.

Во многих отношениях Монпелье подходил для моих целей идеально. Город, расположенный слишком далеко от Средиземного моря, чтобы заманить поклонников Ривьеры, туристов не привлекает, но находится достаточно близко от побережья, чтобы добраться до моря после короткой поездки, если вздумается искупаться.

Он достаточно велик (в то время — 80 тысяч жителей), чтобы американец, осевший там надолго, не привлекал излишнего внимания, но слишком мал, чтобы обзавестись крупным аэропортом или заинтересовать крупные гостиничные сети. В Монпелье не было ни «Хилтонов», ни «Шератонов», а его крохотное лётное поле принимало только легкие самолёты. Отсутствие авиасообщения и шикарных отелей было мне на руку: очень мала вероятность встретить пилота, стюардессу или сотрудника отеля, которые могли бы меня узнать.

В Монпелье я представился Робертом Монхо, преуспевающим писателем и киносценаристом из Лос-Анджелеса; «преуспевающим» — чтобы объяснить солидный счёт, открытый мной в одном из местных банков. А ведь я положил на депозит далеко не все деньги, которые прихватил в Монпелье, иначе не миновать бы мне любопытства по поводу истинных источников моих доходов. При себе я оставил втрое больше, сплошь наличными, припрятанными в моём багаже. Действительно, жители Монпелье любопытством не отличались. Когда я принялся утверждаться в качестве прижившегося у них эмигранта, вопросы мне задавали лишь необходимые и ни к чему не обязывающие.

Я купил небольшой коттедж — прелестный уютный домик с тесным задним двориком, обрамлённым высоким дощатым забором, где предыдущий владелец разбил миниатюрный сад. При выборе подходящей мебели и декора ей под стать владелец магазина, где я покупал мебель, позволил мне воспользоваться услугами его жены — опытного дизайнера по интерьерам. Одну комнату я отдал под кабинет и библиотеку, чем подчеркнул свой образ писателя, занятого исследованиями и литературным творчеством.

Купил Рено — одну из самых удобных моделей, специально не шикарную, чтобы не привлекать лишнего внимания. Не прошло и двух недель, как я почувствовал себя в новом окружении совсем своим, как дома — в полной безопасности и покое.

И если Бог обделил средиземноморский Лангедок хорошим виноградом, то покрыл изъян добрыми людьми. По большей части это были крепкие, дружелюбные, любезные и общительные люди, не скупившиеся на улыбки и на помощь. Домохозяйки, жившие по соседству, то и дело стучались в мою дверь с угощением в виде кондитерских изделий, свежеиспечённого хлеба или полного комплекта обеденных блюд. Больше всех я полюбил своего ближайшего соседа Армана Перигё — рослого, мосластого семидесятипятилетнего старика, всё ещё работавшего на винограднике бригадиром и добиравшегося на работу и с работы на велосипеде.

Первый раз он наведался ко мне с двумя бутылками вина — по одной белого и красного.

— Большинство наших вин не годится для вкуса американцев, — проговорил он своим гулким, но спокойным голосом. — Но пара добрых вин в Лангедоке найдётся, и эта пара здесь.

Я не дегустатор, но отведав добрых вин, других решил даже не пробовать. А жители Монпелье пили куда больше вина, чем прочих жидкостей. Ни обед, ни ланч без вина не обходились. Я видел даже, как вино пьют за завтраком.

От Армана я узнал, что на самом деле скверной репутацией, как производитель качественных вин, Лангедок пользуется не по Божьей милости. Почти сто лет назад, сказал он, насекомое филлоксера погубило все виноградники Франции, едва не уничтожив виноделие на корню.

— Слыхал я, что эту напасть завезли во Францию на корнях лоз, импортированных из Америки, — пояснил Арман. — Но не знаю, правда ли это.

Зато, рассказал Арман, он точно знает, что изрядная часть французских лоз привита к американским корням, неуязвимым для виноградной чумы. И, лукаво сообщил он, когда я завоевал его доверие, американцы и прочие народы, наверно, потребляют больше лангедокских вин, чем подозревают.

Почти ежедневно, уведомил он, автоцистерны, полные дешёвых вин Лангедока, катят на север, в большие винодельческие провинции, где их смешивают с отборными винами Бургундии и Бордо.

— Это называется купаж, вроде как воду в виски подливают. По-моему, это нечестно.

— Монпелье — самое подходящее место, чтобы узнать о вине всё, — гордо провозгласил он.

— У нас тут в городе Винный университет Франции. Можешь пойти туда учиться.

В университет я даже не заглядывал. Не будучи охотником до вина, хотя я и пью его на приёмах, я не жаждал приобщиться к знаниям о нём. Меня вполне удовлетворили обрывочные сведения, предоставленные Арманом. Он был славным учителем. Никогда не экзаменовал меня и не выставлял отметок.

Мне трудно было чем-нибудь занять себя. Бить баклуши — тяжкий труд. Я массу времени разъезжал в автомобиле по окрестностям. К примеру, съездил на побережье и несколько дней обследовал дюны. Добрался до испанской границы и долгими часами бродил по подножию Пиренеев. Время от времени навещал виноградник Армана или кого-нибудь ещё из виноградарей. Под конец первого месяца поехал в крохотную деревушку, где жили родители матери, и провёл у них три дня. Бабушка регулярно переписывалась с матерью и знала, что творится дома. Я деликатно мало-помалу вытянул из неё всё, потому что не хотел дать ей понять, что обрёк себя на изгнание из семьи. Мать пребывала в добром здравии и благополучии, как и сестра с братьями. Отец всё ещё ухаживал за матерью, и бабушка находила это забавным. По-видимому, мать написала бабушке, что я путешествую по миру «автостопом», отыскивая смысл жизни и пытаясь определиться с будущим, и во время визита я это впечатление всячески подкреплял. Я не открыл деду с бабкой, что живу в Монпелье. Сказал, что направляюсь в Испанию, подумывая поступить в один из испанских университетов.

За время пребывания в Монпелье я навестил их и во второй раз, на этот раз заявив, что не нашёл испанского колледжа себе по вкусу и возвращаюсь в Италию, чтобы обследовать местные университеты.

Всё более осваиваясь с жизнью в Монпелье, я и в самом деле начал подумывать о возвращении к учёбе. Монпелье — центр одного из двадцати академических округов Франции, и в городе есть небольшой, но превосходный государственный университет. Наведавшись туда, я узнал, что для иностранцев доступно несколько курсов, хотя ни один из них не читают по-английски. Впрочем, препятствия в этом я не видел, ведь французский для меня второй родной язык, перенятый у матери.

Ещё я начал подумывать о том, чтобы подыскать работу или открыть какое-нибудь малое предприятие — скажем, магазин канцтоваров, поскольку от шикарной и праздной жизни начал заплывать жирком. Даже Арман заметил, что я толстею.

— Писать — не очень-то тяжёлая работа, а, Роберт? — ткнул он меня пальцем в брюшко. — Не пойти ли тебе работать на мой виноградник? Я вмиг сделаю тебя стройным и крепким.

Предложение я отклонил. Физический труд не по мне, а заняться спортом я не мог себя заставить.

Я всё ещё раздумывал о поступлении в университет и выборе какого-нибудь полезного дела, когда на обоих вариантах поставили крест. Прожив в Монпелье четыре месяца, я постиг горькую истину: если ищейкам помогают, укрыться лису просто негде.

Я регулярно делал закупки в небольшом (по американским стандартам) супермаркете в окрестностях Монпелье; этот магазин порекомендовал мне Арман. Ездил я туда дважды в неделю, чтобы пополнить холодильник, или когда мне что-нибудь требовалось.

В тот раз я отправился в регулярную вылазку за продуктами, и кассир уже укладывал мои покупки в пакет, когда я вспомнил, что не взял молока. Велел парнишке отставить мои покупки в сторонку (за мной стояла очередь) и отправился вглубь магазина за молоком. А возвращаясь к кассе, обогнул полку с консервами и увидел, что у кассы — уже без покупателей и кассира — стоят четверо.

У одного в руках было помповое ружьё, у другого — автомат с укороченным стволом, а у двух других — автоматические пистолеты. Первым делом мне пришло в голову, что это грабители, а сотрудники магазина и покупатели лежат на полу.

Но едва я развернулся, чтобы укрыться за полками, один из них рявкнул:

— Абигнейл!

Нырнув за полки, я нос к носу столкнулся с ещё тремя жандармами в мундирах, нацелившими на меня пистолеты. И тут они ринулись со всех сторон — люди в мундирах, люди в штатском — и все целили в меня пистолетами, помповиками, автоматами и винтовками. Приказы хлестали меня по ушам, как кнуты:

— Руки вверх!

— Руки на голову!

— Руки на полку, ноги расставить!

— Лицом вниз на пол!

Не зная, какого приказа слушаться, я поднял руки. Мне уж никак не хотелось, чтобы меня подстрелили. А некоторые полицейские, которых я встречал в прошлой жизни, обращались с оружием так, что я совсем сдрейфил. Правду говоря, они перепугали даже коллег.

— Ради Бога, не стреляйте! — заорал я. — Пусть кто-нибудь один скажет, что делать, и я сделаю!

Направив на меня пистолет, длинный и тощий мужчина с лицом аскета рявкнул:

— Лечь на пол, лицом вниз!

Что я и сделал с помощью нескольких далеко не ласковых рук. Мне грубо завернули руки за спину, потом ещё чьи-то безжалостные ладони туго защелкнули на моих запястьях стальные браслеты.

Потом меня бесцеремонно вздёрнули на ноги и в окружении детективов Сюрте, агентов Интерпола, жандармов и Бог знает, каких ещё мусоров потащили из магазина, в конце концов затолкнув на заднее сиденье седана без опознавательных знаков. Не могу обвинить французскую полицию в жестокости, но обращается она с подозреваемыми не в меру жёстко. Меня отвезли прямиком в полицейский участок Монпелье, и по пути никто не обмолвился ни словом.

В участке аскетичный детектив и двое других, тоже агенты Сюрте, ввели меня в тесную комнатушку. Общаясь с преступниками, особенно при допросе подозреваемых, французские полицейские пускают в ход весьма широкий арсенал средств. Они переходят прямо к делу, не утруждаясь перечислением прав, имеющихся у преступника. Сомневаюсь, что во Франции у жулика есть какие-то права.

— Меня зовут Марсель Гастон, я из Сюрте, — отрывисто сообщил тощий. — А ты Фрэнк Абигнейл, не так ли?

— Я Роберт Монхо, — возмущённым тоном отозвался я. — Я писатель из Калифорнии, американец. Боюсь, джентльмены, вы серьёзно ошибаетесь.

В ответ Гастон дал мне резкую, болезненную пощечину.

— Большинство моих ошибок, мсье, серьёзны, но в данном случае я не ошибаюсь. Ты Фрэнк Абигнейл.

— Я Роберт Монхо, — стоял я на своём, выискивая в их взглядах хотя бы тень сомнения.

Один из других агентов Сюрте шагнул вперед, занося кулак, но Гастон придержал его за руку, не сводя с меня пристального взгляда. И развёл руками.

— Мы можем выбить из тебя признание, но в этом нет необходимости. В моем распоряжении целая вечность, Абигнейл, но я не намерен тратить на тебя слишком много времени. Мы можем продержать тебя до Страшного суда или хотя бы до того дня, когда приведём свидетелей, способных тебя опознать. А до того, если ты только не надумаешь помочь нам, я упрячу тебя в общую камеру для пьяниц и мелких преступников. Можешь сидеть там неделю, две, месяц, если пожелаешь — мне наплевать. Однако пока не решишь сознаться, не получишь ни еды, ни воды. Почему бы тебе не сообщить нам то, что нужно, прямо сейчас? Мы знаем, кто ты. Знаем, что ты вытворял. Ты только напрашиваешься на неприятности.

И ещё одно, Абигнейл. Если ты заставишь нас пуститься во все тяжкие, чтобы добыть информацию, которую можешь дать сию минуту, я тебе этого не забуду. А последствия ты уж запомнишь навсегда, это я тебе обещаю.

Глядя на Гастона, я понял, что слов на ветер он не бросает. Марсель Гастон был несгибаемым ублюдком.

И я проронил:

— Я Фрэнк Абигнейл.

Вообще-то, я так и не сделал такого признания, как им хотелось. По своей воле я не выкладывал никаких подробностей ни по одному из преступлений, совершённых во Франции. Но если им было известно о той или иной выходке, и мне в общих чертах напоминали о ней, я кивал и говорил: «Действительно, примерно так оно и было», или: «Да, это был я».

Составив документ, перечислявший множество моих преступлений, обстоятельства моего ареста и следствия, Гастон дал мне его на прочтение, бросив:

— Если по сути тут всё правильно, будь любезен подписать.

Оспаривать протокол было бессмысленно: он даже упомянул, что дал мне пощёчину. И я подписал.

В показаниях упоминалось и то, как меня засекли. Крупные авиакомпании Монпелье не обслуживают, но город частенько посещают стюардессы и прочий лётный персонал. Навещая родственников в Монпелье, стюардесса Air France пару недель назад видела, как я совершаю покупки, и узнала меня. Видела она и то, как я сел в машину, и записала номер. Вернувшись в Париж, она встретилась со своим капитаном и рассказала о своих подозрениях. И была настолько уверена, что не спутала меня ни с кем другим, что капитан позвонил в полицию.

— Это определённо он. Я с ним встречалась, — твёрдо заявила она.

Я так и не узнал, какая из стюардесс Air France меня заложила. Мне попросту не сказали. За эти годы я охмурил не одну из них. Надеюсь, не Моника, но и по сей день не знаю личности информатора. Впрочем, не думаю, что Моника. Увидев меня в Монпелье, она непременно подошла бы.

В Монпелье меня продержали шесть дней, и за это время меня навестили несколько адвокатов, чтобы предложить свои услуги. Я выбрал мужчину среднего возраста, своими манерами и обликом напомнившего мне Армана, хотя он честно признался, что вряд ли сумеет вытащить меня на свободу.

— Я проштудировал все полицейские документы, и по ним вам крышка, — прокомментировал он. — Лучшее, на что мы можем надеяться — это мягкий приговор.

Я ответил, что меня это устроит.

Не прошло и недели со дня ареста, как меня, к моему немалому изумлению, перевели в Перпиньян, а уже на следующий день я предстал перед судом, состоящим из судьи, двух асессоров (прокуроров) и девяти присяжных, совместно решавших мою участь.

Вообще-то судебным разбирательством это и не назовёшь — на всё про всё ушло меньше двух дней. Гастон перечислил обвинения против меня и подтверждающие их улики. Недостатка в свидетелях против меня тоже не было.

— Что скажет в свою защиту обвиняемый? — сурово спросил судья у моего адвоката.

— Мой клиент не отрицает этих обвинений, — отвечал тот. — Ради экономии времени мы хотели бы сразу же изложить свою позицию.

И пустился в красноречие, страстно призывая к милосердию. Сослался на мою молодость — двадцати одного года мне ещё не исполнилось — и описал меня как несчастного, запутавшегося юношу, порождение распавшейся семьи «и всё ещё скорее правонарушителя, нежели преступника». Указал он и на то, что дюжина других европейских стран, где я совершил аналогичные преступления, подала официальные запросы об экстрадиции, как только мой долг Франции будет уплачен.

— Этому юноше, по всей вероятности, ни за что не увидеть родину много-много лет, и даже домой он вернётся в кандалах лишь затем, чтобы оказаться в тюрьме, — доказывал адвокат. — Мне нет нужды описывать суду тяготы тюремной жизни, ожидающие его здесь. Я прошу суд принять это во внимание при назначении наказания.

Меня признали виновным. Но в тот момент я с ликованием считал, что мой адвокат хотя и проиграл сражение, но выиграл войну. Судья приговорил меня всего к году тюремного заключения.

Меня водворили в тюрьму Перпиньян — «Арестантский дом» — мрачную, неприступную каменную твердыню, возведённую в семнадцатом веке, и лишь пробыв там пару дней, я оценил, насколько милосерден был судья.

Меня встретили двое охранников, бесцеремонно приказавшие мне раздеться догола, для унижения голым отвели меня наверх, и я зашагал по тесному коридору, где камер как таковых не было. По обе стороны шли только каменные стены с впечатанными в них крепкими стальными дверями. Перед одним из проёмов, перегороженных сталью, охранники остановились, и один из них отпер дверь. Отворилась она со скрежетом, как в фильме ужасов, и второй охранник впихнул меня в камеру. Я споткнулся, и упал ничком, стукнувшись головой о дальнюю стену, потому что пол оказался где-то далеко. Я не заметил двух ступеней, ведущих вниз. На самом деле я так ни разу и не разглядел их.

Я оказался в беспросветной тьме. Сырой, леденящей, удушающей, пугающей тьме. Встав, чтобы нашарить выключатель, я ударился головой о стальной потолок.

Выключателя не было. И света в камере не было. Фактически, не было ничего, кроме ведра — ни койки, ни туалета, ни умывальника, ни канализации — ровным счётом ничего. Только ведро. Словом, камера была не камерой, а именно темницей, неглубоким каменным мешком метра полтора в ширину, полтора в высоту и полтора в длину, со стальными дверью и потолком и каменными стенами и полом. Потолок и дверь леденили пальцы, а стены постоянно роняли холодные слезы.

Я ждал, когда зрение приспособится к мраку. Но в камеру не просачивался даже лучик света. Ни в потолке, ни в стенах не было ни единой щёлочки. Старинная дверь моего каменно-стального узилища сливалась с косяком, как влитая.

Зрение так и не приспособилось. Приспособиться к кромешной тьме невозможно.

Но воздух в камеру поступал. Время от времени ледяной сквозняк неуклюжими пальцами касался кожи, и по ней бежали мурашки — не только от холода, но и от жутковатого ощущения. Я гадал, откуда он поступает, но и эти каналы тоже были бездонно темны. Я без сил опустился на пол, дрожа и чувствуя себя погребённым заживо.

Паника только усилила мои конвульсии. Я старался успокоить себя, пытаясь рационально объяснить ситуацию. Уж наверняка, твердил я себе, в этой камере мне сидеть не весь год. Наверное, я здесь под наблюдением. Но отбросил эту версию сразу же: в этой камере наблюдателю потребовалось бы рентгеновское зрение. Ладно, значит, мне дают почувствовать, что будет, если я скверно себя поведу. И я уцепился за второе предположение. Да, таким обхождением они рассчитывают обеспечить моё добропорядочное поведение, как только меня запустят в гущу заключённых. В конце концов, в таких жутких условиях в одиночках содержат лишь непокорных заключённых, не так ли? Уж конечно, ни одна цивилизованная страна не допустит, чтобы тюремщики столь жестоко и негуманно наказывали ни за что ни про что.

Но Франция допускает. Во всяком случае, допускала.

В первый день в Перпиньянской тюрьме меня не кормили. В каземат меня швырнули под вечер. Несколько часов спустя — обессиленный, окоченевший, голодный, растерянный, напуганный и заброшенный — я уснул, скорчившись в три погибели, так как я под два метра ростом.

Разбудил меня скрежет двери. Я сел, морщась от боли в одеревеневшем от неудобного положения теле. В проёме двери смутно маячил силуэт тюремщика, ставившего что-то на ступеньки моего склепа. Но едва он выпрямился, собираясь закрыть дверь, как я взвился пружиной.

— Подождите! Подождите! — кричал я, карабкаясь вперед и упираясь ладонями в дверь в попытке не дать её закрыть. — Почему меня держат здесь? Сколько мне здесь оставаться?

— Пока не отбудешь свой срок, — отрезал он, захлопывая дверь. Слова эти оглушили меня окончательностью лязга стальной двери, грохнувшей о каменный косяк.

Я рухнул на место, ошеломлённый ужасающей правдой. Год?! Мне предстоит прожить в этом мрачном гробу год?! Без света? Без постели? Без одежды? Без туалета? И Бог знает, без чего ещё… Это невозможно, твердил я. В этой мрачной пустоте, в таких условиях целый год человеку попросту не выжить. Он умрёт, и смерть его будет медленной и мучительной. Уж лучше бы меня приговорили к гильотине. Я любил Францию. Но что же это за страна, если допускает подобные кары за преступления вроде моих?! А если правительство не подозревает об условиях, царящих в тюрьмах, если народу о них неизвестно, то что же за люди французские пенологи, в чьи руки я угодил? Несомненно, чудовищные извращенцы, безумцы, психопаты.

И вот тут я испугался, захлебнувшись неподдельным ужасом. Я просто не знал, как — да и удастся ли — продержаться в этом адском склепе целый год. Мне и по сей день снятся кошмары о пребывании в Перпиньянском арестантском доме. По сравнению с Перпиньянским острогом Калькуттская Черная Дыра — оздоровительный курорт, а остров Дьявола — райское местечко.[25]

Я вовсе не рассчитывал, что жить в тюрьме будет легко. Посидев за решёткой — причем всего пару часов — я убедился, что житьё, что в КПЗ, что в тюрьме — не сахар. Но ничего из того, что я когда-либо читал, слышал или видел, даже не намекало, что заключение может быть столь жестоким и бессердечным.

Пошарив руками, я отыскал пищу, принесённую охранником — ёмкость с литром воды и небольшую буханочку хлеба. Принесли этот нехитрый завтрак даже без подноса. Тюремщик поставил сосуд с водой на верхнюю ступеньку, уронив хлеб рядом, прямо на камни. Не обращая внимания на такие мелочи, я жадно набросился на хлеб и выпил воду буквально одним глотком. А потом привалился к сырой гранитной стене, предавшись печальным раздумьям о кознях французского правосудия.

Меня приговорили не к сроку тюремного заключения, а к пытке, призванной погубить мои рассудок и тело.

Меню Перпиньянской тюрьмы не менялось. На завтрак подавали хлеб и воду. Обед состоял из жиденького куриного супа и каравая хлеба. Ужин — чашка черного кофе и каравай. Однообразие диеты нарушалось только временем или порядком подачи. Не имея возможности определять время, вскоре я утратил счёт дням, а охранники, подававшие блюда, еще больше запутывали мой мысленный календарь, меняя график подачи моих скудных паек. Например, в течение нескольких дней завтрак, обед и ужин регулярно подавали в семь утра, в полдень и в пять вечера, а потом вдруг обед давали в десять утра, ужин в два часа дня, а завтрак — в шесть утра. Время я называю по субъективным оценкам. На самом деле я никогда не знал, в котором часу меня кормили, не знал даже, день сейчас или ночь. И не так уж редко меня кормили всего один-два раза в день. А иногда не давали пищи целые сутки.

Из камеры меня не выпускали ни разу. Во время предварительного заключения меня не раз и не два выпускали на улицу, чтобы размяться или отдохнуть. Если в тюрьме и была комната отдыха, где заключённым позволялось читать, писать письма, слушать радио, смотреть телевизор или играть в настольные игры, то меня в числе допущенных туда счастливчиков не было.

Писать писем мне не разрешали, а если кто-то из родственников и знал, что меня держат в Перпиньяне, и писал мне, то почты я не получал. Мои требования к тюремщикам, подававшим еду, связаться с родственниками, с адвокатом, с Красным Крестом, начальником тюрьмы или американским консульством всякий раз оставались без ответа — за одним-единственным исключением.

Однажды охранник дал мне затрещину здоровенной ладонью, буркнув:

— Не разговаривать со мной! Запрещается. Не говорить, не петь, не свистеть, не мычать, не издавать ни звука, иначе нарвёшься на неприятности, — и захлопнул тяжёлую дверь, пресекая дальнейшие просьбы.

Справлять нужду мне приходилось в ведро. Туалетной бумаги мне не давали, а ведро после использования не выносили. К смраду я скоро привык, но через несколько дней ведро переполнилось, и мне пришлось не только передвигаться, но и спать среди собственных испражнений. Но я чересчур окостенел душой и телом, чтобы испытывать отвращение. Однако со временем, по-видимому, вонь стала нестерпимой даже для тюремщиков. Однажды днем где-то между трапезами дверь со скрежетом отворилась, и другой заключённый воровато, как крыса, скользнул в камеру, сграбастал ведро и поспешно ретировался. А через пару минут ведро вернулось в камеру уже пустым. За время моего пребывания в тесной гробнице эта процедура повторялась ещё с полдюжины раз. Но экскременты с пола камеры убирали лишь дважды. Оба раза охранник стоял у двери, а зэк поливал камеру из шланга, а после шваброй собирал скопившуюся в яме воду. Оба раза я исхитрился принять подобие душа в брызгах от шланга, рискуя нарваться на гнев тюремщика. И оба раза уборка проходила в гробовом молчании.

За всё время отсидки мне больше ни разу не удалось помыться; разве что время от времени я тратил часть пайковой воды, чтобы вымыть руки или увлажнить лицо.

Бриться мне не разрешали и ни разу не стригли. От рождения волосы у меня очень густые и отрастают очень быстро. Волосы спускались ниже плеч, сбившись в спутанные колтуны, а борода спадала на грудь. И волосы, и голова были измазаны и «благоухали» фекалиями, потому что я волей-неволей возил ими по собственным нечистотам.

Среди волос поселились вши и прочие насекомые, достаточно мелкие, чтобы пробраться в зловонную темницу, жиревшие на моей плоти и крови. Расчесы на теле загноились от неизбежного соприкосновения с вездесущими нечистотами. Вскоре всё тело превратилось в сплошной струп, живую чашку Петри для разведения бесчисленных разновидностей бактерий. В тесноте каменного мешка, в непроглядной тьме я утратил чувство равновесия, то и дело падая, когда пытался немного подвигаться или выполнять простенькие упражнения, налетая на шершавые стены или твёрдый пол, получая ушибы и ссадины, число ран всё умножалось и умножалось.

Поступая в Перпиньян, я весил девяносто два килограмма. Однообразное питание не покрывало потребности даже в калориях, не говоря уж о питательных веществах и витаминах. И организм начал пожирать себя сам, мышцы и связки поглощали накопленный жир и жировые ткани, чтобы подпитывать биение сердца и работу системы кровообращения. Через считанные недели я уже мог целиком охватить бицепс пальцами.

В своих страданиях я был не одинок и скоро заключил, что за большинством стальных дверей перпиньянской тюрьмы, а то и за всеми, заперты мои убогие товарищи по несчастью.

Каменные стены были чересчур толсты, чтобы позволить узникам соседних камер переговариваться, но звуконепроницаемыми их уж никак не назовёшь. Из коридора почти постоянно смутно доносились невнятные крики и проклятья, вопли боли и отчаяния, сдавленные стоны и всхлипывания, иногда вдруг стихавшие, чтобы взмыть снова через минуту-другую. Звуки, всегда полные безысходности, пробивались сквозь стены моего сырого каземата, просачиваясь сквозь камень и подымаясь из пола, будто вздохи и стенания замурованных призраков. Но порой звуки приобретали оттенок гнева и ярости, напоминая отдалённый вой охотящегося волка или непокорный скулёж раненого койота.

Порой эти звуки исходили от меня, так как от одиночества я часто заговаривал сам с собой, только бы услышать человеческий голос. Или стоял пригибаясь перед дверью и орал тюремщикам, чтобы меня выпустили, или требовал человеческого отношения — если не уважения, то хотя бы прекращения унижений и элементарной заботы. Проклинал их. Проклинал себя. Произносил напыщенные речи и бессвязно бредил, рыдал и визжал, причитал и пел, смеялся и мычал, орал и грохотал ведром о стены, расплескивая зловонную жижу по всему каменному мешку. И чувствовал, что схожу с ума.

Я не сомневался, что многие из обитателей Перпиньяна обезумели, спятив от сумасшедшего обращения. И недели через две-три проникся уверенностью, что тоже лишусь рассудка.

Я утратил способность отличать вымысел от действительности, меня начали посещать галлюцинации. То я снова оказывался в «Роял Гарденс», в окружении моего очаровательного экипажа роскошно обедая омаром или ростбифом, а то прогуливался по золотым пляжам Коста-Брава, обняв Монику за талию — лишь затем, чтобы вернуться к действительности в сыром каменном мешке, катаясь среди собственных нечистот и проклиная судьбу, бросившую меня в Перпиньян.

Пожалуй, я и в самом деле сошёл бы с ума и скончался в перпиньянских казематах душевнобольным, если бы не моё живое воображение. Творческий дар, позволявший мне год за годом изобретать блестящие аферы — и навлёкший на меня нынешнее бедствие — теперь превратился в спасательный круг. Уж если галлюцинировать, решил я, пусть галлюцинации будут целенаправленными — и начал порождать собственные фантазии. К примеру, садился на пол, припоминал, как я выглядел в мундире лётчика, и воображал, что я и в самом деле пилот — командир 707-го. И вдруг тесная, мерзостная и промозглая камера обращалась в сверкающий чистотой реактивный авиалайнер, заполненный радостными, чуточку взволнованными пассажирами, о которых заботятся шикарные, очаровательные стюардессы. Представляя, как увожу самолёт от терминала, вывожу на взлётную полосу, получаю у башни разрешение на взлёт и подымаю грандиозную машину в воздух, выводя её на крейсерскую высоту в 10 ООО метров, я пускал в ход весь авиационный жаргон, освоенный за многие годы.

Потом брал микрофон громкоговорящей связи.

— Леди и джентльмены, говорит капитан корабля. Добро пожаловать на борт самолёта «Абигнейл Эрлайнз», следующего рейсом 572 из Сиэтла в Денвер. В настоящее время мы летим со скоростью 925 километров в час, всю дорогу до Денвера нас ждёт хорошая погода, а значит, и хороший полёт. Сидящим по штирборту — то есть по правой стороне самолёта — открывается прекрасный вид сверху на гору Райнер, находящуюся в некотором отдалении. Как вам, вероятно, известно, гора Райнер высотой 4 тысячи 32.3 метра — высочайший пик в штате Вашингтон…

Конечно, порой я выступал героем, пробиваясь на своей громадной машине сквозь страшные бури или вопреки ужасным механическим поломкам доставляя человеческий груз в порт в целости и сохранности и наслаждаясь благодарностью пассажиров. Особенно пассажирок. Особенно красивых пассажирок.

Или воображал себя водителем туристического автобуса, демонстрирующим красоты Большого каньона или достопримечательности Сан-Антонио, Нового Орлеана, Рима, Нью-Йорка (я и в самом деле помнил, что в Нью-Йорке есть достопримечательности) или ещё какого-нибудь исторического города группе восхищённых туристов, развлекая их своими бойкими, остроумными речами.

— Итак, особняк слева, леди и джентльмены, — это дом Дж. П. Гринбакса, одного из основателей города. Почти всю жизнь он делал большие деньги. Беда лишь в том, что чересчур большие, и потому конец жизни проведёт в федеральной тюрьме.

В своих фантазиях я становился, кем хотел, как все пять лет, предшествовавшие аресту, но перпиньянские роли я приукрасил и сделал более яркими. Я был знаменитым хирургом, оперирующим президента и своим искусством медика спасающим ему жизнь. Великим писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе. Кинорежиссером, снявшим эпопею, заслужившую Оскара. Горноспасателем, выручающим никудышных альпинистов, застрявших на опасном склоне. Я был жестянщиком, портным, индейским вождем, пекарем, банкиром и искусным вором. Порой я заново проигрывал свои наиболее памятные авантюры. И некоторые наиболее памятные любовные сцены тоже.

Но всякий раз занавес опускался, и я возвращался к реальности, понимая, что совершил воображаемое путешествие в своей промозглой, угрюмой, тёмной и ненавистной камере.

Этакий Уолтер Митти в заточении.[26]

Однажды скрежет открывающейся двери раздался в неурочное время, и тюремщик швырнул в камеру что-то, оказавшееся тонким, грязным, вонючим матрасом, чуть ли не пустым чехлом без набивки, но я расстелил его на полу и свернулся на нём калачиком, наслаждаясь комфортом. И уснул, гадая, каким это образцово-показательным поведением заслужил такое сказочное вознаграждение.

Проснулся я оттого, что матрас яростным рывком выдернул из-под меня дюжий стражник, глумливо хохотавший, захлопывая стальную дверь. Не знаю, который шёл час. Впрочем, завтрак мне давали задолго до того. Где-то после обеда дверь снова завизжала петлями, и матрас упал на ступени. Сграбастав его, я упал в его мягкие объятья, лаская его, будто женщину. И снова меня грубо разбудил тюремщик, силком выдернувший постель из-под меня. И снова — по прошествии какого-то неизвестного времени — матрас плюхнулся на ступени. И тут я понял. Тюремщики затеяли со мной какую-то игру — жестокую и варварскую, но всё-таки игру, как кошка с мышкой. Наверно, какая-то из других их игрушек издохла, понял я, и проигнорировал постель. Мое тело уже привыкло к гладкому каменному полу, — вернее, приспособилось, насколько может приспособиться мягкая плоть к жёсткости камня. Больше я матрасом не пользовался, хотя охранники продолжали подбрасывать его что ни ночь — видимо, в надежде, что я снова воспользуюсь им, дав им позабавиться.

На пятый месяц пребывания в Перпиньянском арестантском доме (факт, установленный впоследствии) раздался стук в дверь моей камеры, потом часть её приоткрылась, пропустив слабый, призрачный свет. Я был потрясён: до сих пор я и не подозревал, что в двери есть отодвигающееся окошко — настолько хитроумно оно было встроено.

— Фрэнк Абигнейл? — спросил голос с явно американским произношением.

Доковыляв до двери, я выглянул. У противоположной стены коридора, куда оттолкнуло его зловоние, стоял высокий, худосочный мужчина с тощим лицом, зажавший носовым платком рот и нос.

— Я Фрэнк Абигнейл, — оживился я. — Вы американец? Из ФБР?

— Я Питер Рэмси, я из американского консульства в Марселе, — ответил тощий, отведя платок от лица. — Как поживаете?

Я изумлённо уставился на него. Боже мой, он ведёт себя так, будто беседует со мной за бокалом вина где-нибудь в марсельском уличном кафе. Слова вдруг хлынули потоком, будто прорвало плотину.

— Как я поживаю?! — истерично переспросил я. — Я тебе скажу, как я поживаю! Я болен, я покрыт язвами, гол, голоден и завшивел. У меня нет постели. Нет туалета. Нет умывальника. Я сплю в собственном дерьме. У меня нет света, нет бритвы, нет зубной щетки, нет ничего. Я не знаю, который час. Я не знаю, какое сегодня число. Не знаю даже месяца. Да я даже года не знаю, Господи помилуй… Со мной обходятся, как с бешеным псом. Да я, наверно, и взбешусь, если останусь тут надолго. Я здесь умираю. Вот как я поживаю! — И привалился к двери, измученный тирадой.

Не считая явной реакции на вонь из моей темницы, черты Рэмси не отразили ни малейших чувств. Как только я окончил, он бесстрастно кивнул.

— Понимаю, — голос его был совершенно спокоен. — Что ж, пожалуй, должен объяснить цель своего визита. Видите ли, я совершаю объезд своего района примерно дважды в год, навещая проживающих здесь американцев, и узнал, что вы находитесь здесь. Теперь, чтобы вы не обольщались надеждами, должен предупредить, что совершенно бессилен чем-либо помочь… Мне известны и здешние условия, и как с вами обращаются.

Как раз именно из-за этого обращения я и не могу ничего поделать. Видите ли, Абигнейл, с вами обращаются в точности так же, как и с любым французом, отбывающим здесь срок. С вами не делают ничего такого, чего не делают с людьми, находящимися по обе стороны от вас — точнее говоря, со всеми до единого, кто находится в камерах этой тюрьмы. Всем обеспечены такие же удобства, как и вам. Все живут в такой же грязи. Все едят одно и то же. Всем отказано в тех же привилегиях, что и вам.

Вас вовсе не выбрали для особенно жестокого обращения, Абигнейл. И пока с вами будут обращаться так же, как со своими, я ни черта не могу поделать, не могу даже подать жалобу. Но в ту же минуту, как вы подвергнетесь дискриминации или дурному обращению, потому что вы американец, чужестранец, тогда я вступлю в дело и буду жаловаться. Может, толку от этого и не будет, но тогда я хотя бы смогу вмешаться от вашего имени.

Но пока вам будут отмерять той же мерой, что и своим, ничего не попишешь. Французские тюрьмы есть французские тюрьмы. Насколько мне известно, они всегда были такими, такими и останутся. Французы не верят в исправление преступников. Они исповедуют принцип «око за око, зуб за зуб». Короче говоря, они считают, что осуждённых преступников нужно наказывать, а вы и есть осуждённый преступник. Вообще-то вам ещё повезло. Было и хуже, если вы способны в это поверить. Раньше заключённых раз в день избивали. И пока с вами не начнут обращаться особо жестоко, я ничем помочь не смогу.

Он стегал меня словами, будто кнутом. Мне будто огласили смертный приговор. А потом Рэмси с призрачным намёком на улыбку вручил мне постановление о помиловании.

— Насколько я понимаю, вам осталось продержаться тут ещё дней тридцать. Конечно, об освобождении не может быть и речи. Мне сказали, что представители властей другой страны — какой именно, не знаю — прибудут, чтобы забрать вас, после чего вы предстанете перед судом в той стране. Куда бы вас ни занесло, там с вами будут обращаться куда лучше. Что ж, если хотите, чтобы я написал вашим родителям, дав им знать, где вы находитесь, или связался ещё с кем-нибудь, с радостью это сделаю.

Это был щедрый жест, он вовсе не обязан был делать ничего этакого, и я ощутил соблазн, но лишь на миг.

— Нет, это не понадобится. Всё равно спасибо, мистер Рэмси.

— Желаю удачи, Абигнейл, — снова кивнул он, повернулся и словно растворился в ослепительном сиянии. Я отскочил, заслонив глаза и завопив от боли. Лишь потом я понял, что же произошло. Яркость света в коридоре регулировалась.

Открывая дверь или смотровое окошко камеры, свет приглушали настолько, чтобы он не повредил глаза узнику, живущему в кромешной тьме, как крот. Когда же появлялся посетитель вроде Рэмси, свет включали на полную яркость, чтобы он видел, куда идёт. Как только он остановился перед моей камерой, свет снова приглушили. А когда удалялся, тюремщик включил свет на всю катушку раньше срока.

Единственное, в чём не отказывали заключённым Перпиньянского арестантского дома, — это забота об их зрении.

После ухода Рэмси я сел, привалившись спиной к стене, и когда боль в глазах утихла, задумался над полученной информацией. Неужели мой срок подходит к концу? Неужели в этот жуткий склеп меня втолкнули уже одиннадцать месяцев назад? Я не знал, я утратил всякое чувство времени, но понимал, что он мне не солгал.

После этого я попытался вести счёт дням, отсчитать тридцать дней в мысленном отрывном календаре, но это было попросту невозможно. Какой же может быть счёт дням в мрачном вакууме, напрочь лишённом света, где каждый миг времени — если таковое существовало — был посвящен выживанию. Я уверен, что прошло не более двух-трех дней, прежде чем я снова ограничился тем, что отчаянно цеплялся за рассудок.

Но время всё-таки шло. И однажды окошко в двери отворилось, пропустив тусклый свет — единственный, какой я видел, за одним лишь исключением.

— Повернись лицом к дальней стене и закрой глаза, — хрипло приказали мне. Я сделал, как велено. Сердце колотилось так, что едва не вырывалось из груди. Неужто настал день освобождения? Или для меня заготовили что-нибудь новенькое?

— Не оборачивайся, но медленно открой глаза, дай им приспособиться к свету, — приказал всё тот же голос. — Я оставлю окно открытым на час, потом вернусь.

Выполнив приказ, я обнаружил, что меня окружает яркое золотое свечение, чересчур яркое для моих ослабевших глаз. Мне снова пришлось зажмуриться. Но мало-помалу зрачки приспособились к освещению, и я смог оглядеться, не жмурясь и не чувствуя боли. Но даже при этом в камере царил мрак вроде сумерек дождливого дня. Час спустя охранник вернулся; во всяком случае, голос раздался всё тот же.

— Снова закрой глаза, — велел он. — Я включу свет поярче.

Я послушался, а когда было сказано открыть глаза, я приподнял веки медленно и осторожно. Крохотную каморку заливало ослепительное сияние, заставившее меня прищуриться. Сияние осеняло камеру, будто нимб вокруг тёмной звезды, впервые полностью осветив тесное узилище. Оглядевшись, я ужаснулся, под горло подкатил комок. Сырые стены покрывала склизкая плесень. Потолок лоснился от влаги. Пол был сплошь измаран испражнениями, а давно не опорожнявшееся ведро кишело личинками мух. Гнусные черви копошились и на полу.

Меня вырвало.

Наверное, прошёл ещё час, и тюремщик опять вернулся, но на этот раз отворил дверь.

— Пошли со мной! — приказал он. Я без колебаний выкарабкался из мерзкой ямы. Шею, плечи, руки и ноги, расправленные впервые со дня прибытия, прошила мучительная боль. Идти было трудно, но я всё же ковылял за тюремщиком, как пьяная утка, время от времени опираясь ладонью о стену, чтобы не упасть. Вслед за ним я спустился по лестнице в скудно обставленную комнату.

— Побудь здесь, — распорядился он и прошёл через открытую дверь в другую комнату. Я обернулся кругом, оглядывая комнату, после долгого пребывания в заплесневелой норе удивляясь её огромности и простору. И вдруг оцепенел, столкнувшись лицом к лицу с ужаснейшей тварью на свете.

Это был человек. Должно быть, человек, но, Господь небесный, что за человек! Высокий, изнурённый, голова покрыта грязными космами нечёсаных волос, доходящими до пояса, лицо закрывает грязная, спутанная борода, опускающаяся на живот.

Из горизонтальной щели, оказавшейся его ртом, струйкой сочились слюни, а глубоко ввалившиеся глаза горели, как угли. Его обнажённое тело покрывали грязь, язвы и струпья, придавая ему сходство с прокажённым. Чрезмерно отросшие ногти на руках и ногах загибались, как когти стервятника. Да и вообще, сам он смахивал на стервятника. Глядя на это привидение, я содрогнулся. И ещё раз содрогнулся, когда забрезжило понимание.

Я увидел в зеркале самого себя.

Я всё ещё ужасался собственному облику, когда охранник вернулся, неся одежду, перекинутую через руку, и пару ботинок.

В этом наряде я узнал свой собственный — тот самый, в котором меня привели в тюрьму.

— Надевай! — буркнул страж, вручая мне вещи и швыряя туфли на пол.

— Простите, а нельзя сначала принять душ и побриться? — спросил я.

— Нет, одевайся, — злобно рявкнул он на меня. Я торопливо натянул вещи на свое грязное тело. Теперь они стали велики мне на несколько размеров. Ремня не было. Стянув брюки вокруг исхудавшей талии, я вопросительно поглядел на тюремщика. Выйдя в соседнюю комнату, тот вернулся с куском хлопковой верёвки, и я стянул ею брюки на поясе.

Почти тотчас же явились двое жандармов; у одного в руках была целая охапка кандалов. Один затянул вокруг моей талии толстый кожаный ремень с кольцом впереди, а второй замкнул у меня на лодыжках тяжелые оковы. Потом на меня надели наручники, накинули на шею петлю из длинной тонкой цепочки, обвили ею цепь наручников, пропустили через кольцо пояса и сцепили замком с ножными кандалами. Скручивая меня по рукам и ногам, ни один из полицейских не обмолвился ни словом. Затем один, указав на дверь, подтолкнул меня, а его напарник двинулся на выход впереди меня. Я зашаркал за ним. Идти нормально мне мешали ножные кандалы и страх перед неведомым местом назначения. Так меня не сковывали ещё ни разу. Я-то думал, такие меры предосторожности применяют только к буйным, опасным преступникам.

— Куда мы едем, куда вы меня везёте? — спросил я, щурясь от предзакатного солнца. Оно оказалось ещё ярче, чем огни внутри. Ответить мне не потрудился ни один из них.

Молча они усадили меня на заднее сиденье седана без опознавательных знаков, потом один уселся за руль, а второй пристроился рядом со мной.

Меня отвезли на железнодорожный вокзал. От дневного света, хотя я и был укрыт от него в машине, закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Я знал, что тошнотой обязан не только внезапному выходу на свет дневной после стольких месяцев кромешной тьмы. Я был болен — уже с месяц меня трясла лихорадка, изнуряли рвота, диарея и непроходящий, мучительный озноб. Тюремщикам в Перпиньяне я не жаловался: они попросту проигнорировали бы меня, как игнорировали все остальные жалобы и протесты.

На станции меня вывели из машины, и один из жандармов пристегнул к моему поясу конец цепочки, второй обернув вокруг руки — и, как пса на поводке, повёл, а где и поволок сквозь толпу людей, собравшихся на перроне, и втолкнул в поезд. Проводник проводил нас к застеклённому купе с двумя скамьями, дверь которого украшала табличка, гласившая, что купе забронировано министерством юстиции. Пока мы пробирались мимо остальных пассажиров, те смотрели на меня с ужасом, недовольством или отвращением, а то и отшатывались, ощутив исходящую от меня омерзительную вонь. Сам я давно перестал ощущать собственные нечистоты, но сочувствовал пассажирам. Наверное, от меня разило, как от своры разъярённых скунсов.

Купе было достаточно велико, чтобы вместить восемь человек, и по мере наполнения вагона, когда все сиденья оказались заняты, к нам несколько раз наведывались пышущие здоровьем крестьяне, просившие разрешения поехать в одном купе с нами. Моего зловония они вроде бы и не замечали. Но жандармы всякий раз резкими взмахами рук отсылали их прочь.

Потом явились три бойкие миловидные молодые американки, облачённые в крайний минимум шёлка и нейлона и увешанные пакетами с сувенирами и подарками, винами и продуктами.

От них восхитительно благоухало дорогими духами, и один из жандармов с широкой улыбкой встал и галантно усадил их на противоположную скамью. А они сразу же попытались вовлечь офицеров в разговор, любопытствуя, кто я такой и какие злодеяния совершил. Очевидно, опутанный цепями с головы до ног, я представлялся им знаменитым, ужасным убийцей, как минимум, не уступающим Джеку-потрошителю. Они казались скорее заинтересованными, чем напуганными, и оживлённо обсуждали мою противную вонь.

— От него разит, будто его держали в канализации, — заметила одна, а остальные со смехом согласились.

Я не хотел, чтобы они узнали, что я американец, в их присутствии чувствуя себя совсем униженным и опозоренным. Наконец, жандармы дали девушкам понять, что не говорят и не понимают по-английски, и когда поезд отошёл от станции, вся троица начала бойко щебетать между собой.

Я не знал, куда мы едем. В тот момент я даже не ориентировался в пространстве и понимал, что снова выпытывать место назначения у жандармов бесполезно. Жалко съежившись между полицейскими, больной и упавший духом, я лишь изредка смотрел на пролетавшие мимо пейзажи или украдкой разглядывал девушек. Из их реплик я заключил, что они школьные учительницы из Филадельфии, а в Европу приехали в отпуск. Повидали Испанию, Португалию и Пиренеи, а теперь едут в какое-то другое восхитительное место. «Неужели мы едем в Париж?» — гадал я.

Пролетал километр за километром, и, несмотря на дурноту, я почувствовал приступ голода. Девушки вытащили из своих сумок сыр и хлеб, паштет и вино и приступили к еде, поделившись с жандармами. Одна попыталась скормить мне крохотный сэндвич (руки у меня были скованы так, что я не смог бы поесть, даже если бы позволили), но жандарм осторожно взял её за запястье, твёрдо заявив:

— Нет!

В какой-то момент, через несколько часов после отъезда из Перпиньяна, наши спутницы, убеждённые, что ни я, ни жандармы не понимаем по-английски, принялись обсуждать свои любовные похождения в отпуске, причём с такими интимными подробностями, что я онемел. Сравнивали физические атрибуты, доблесть и производительность своих разнообразных любовников в столь живописных выражениях, что смутили меня. Ни разу не слышал, чтобы женщины пускались в такие кулуарные беседы в комплекте со словами из трёх букв и непристойными комментариями. И я пришёл к выводу, что ещё многого не знаю о женщинах, одновременно прикидывая, какое бы я занял место, состязаясь в их сексуальных Олимпийских играх. И мысленно отметил, что стоит принять участие в соревнованиях, если нам ещё суждено встретиться.

Путь наш окончился в Париже. Жандармы вздёрнули меня на ноги, распростились с дамами и потащили меня из поезда. Но лишь после того, как я тоже попрощался.

Когда меня уже выталкивали в дверь купе, я оглянулся через плечо и похотливо ухмыльнулся троице молодых учительниц.

— Передайте всем в Филли привет от меня, — произнес я с безупречным выговором жителя Бронкса.

Выражения их лиц слегка подпитали мое усохшее эго.

Меня отвезли в тюрьму парижской préfecture de police, препоручив заботам préfet de police — лысого толстяка с жирно лоснившимися брылями и холодным, беспощадным взглядом. Тем не менее, при виде меня в его взгляде вспыхнуло изумление и отвращение, и он принялся поспешно исправлять мой облик. Полицейский отвел меня в душ, а когда я отскоблил вековые наслоения грязи, вызванный тюремный парикмахер сбрил мою бороду и остриг мою гриву. Затем меня проводили в камеру — на самом деле, тесную и обставленную весьма скудно, но, по сравнению с предыдущими апартаментами, казавшуюся просто роскошной.

В ней стояла узкая железная койка с продавленным матрасом и грубыми, но чистыми простынями, имелся крохотный умывальник и самый настоящий туалет. Был в ней и свет, выключавшийся снаружи.

— Читать можно только до девяти. Потом свет выключают, — сообщил тюремщик.

Читать мне было нечего.

— Послушайте, я болен, — сказал я. — Пожалуйста, можно мне показаться доктору?

— Я спрошу.

Час спустя он вернулся и принес поднос с миской водянистой похлебки, караваем хлеба и кружкой кофе.

— Доктора не будет. Искренне сожалею, — сказал он. Думаю, он действительно был искренен.

В похлёбке обнаружилось даже мясо, ставшее для меня истинным пиршеством. Правду говоря, даже эта скудная еда оказалась слишком тяжелой для моего желудка, отвыкшего от обильной пищи. Не прошло и часа, как меня стошнило всем, что я съел.

Я всё ещё и понятия не имел, что же меня ждёт. То ли привезли в Париж на повторный суд, то ли я должен отбывать остаток срока здесь, то ли меня передадут властям другой страны. А все мои вопросы наталкивались на стену молчания.

Однако остаться в Париже мне было не суждено. Наутро, после завтрака, состоявшего из кофе, хлеба и сыра, которые мне удалось удержать в себе, меня вывели из камеры, снова сковав, как дикого зверя. Пара жандармов усадили меня в фургон с окнами, приковали мои ноги цепью к болту в полу и повезли по дороге, которую я очень скоро узнал: меня везли в аэропорт Орли.

В аэропорту меня высадили и повели через здание к стойке SAS. Мое продвижение по залу привлекло всеобщее внимание, люди даже выбегали из кафе и баров, чтобы поглазеть, как я шаркаю мимо, звеня и лязгая цепями.

Одну кассиршу за стойкой SAS я узнал: она однажды обналичила мне липовый чек. Сумму я припомнить уже не мог. Если она меня и узнала, то даже бровью не повела. Ведь чек она приняла у крепкого мужчины весом в девяносто килограмм, загорелого и пышущего здоровьем. А болезненно-бледный узник в кандалах, сутулый, с ввалившимися глазами, продефилировавший перед ней сейчас, больше смахивал на скелет, чем на человека. Правду говоря, бросив на меня один-единственный взгляд, она тут же отвела глаза.

— Послушайте, вреда не будет, если вы мне объясните, в чём дело, — с мольбой обратился я к жандармам, вглядывавшимся в людей, которые двигались вдоль билетной стойки.

— Мы ждём шведскую полицию, — отрывисто бросил один. — А теперь заткнись. Больше с нами не заговаривай.

Вдруг перед ним предстала миниатюрная, стройная молодая женщина с длинными светло-русыми волосами и лучистыми голубыми глазами, одетая в элегантный синий костюм, сшитый на заказ, и плащ модного покроя. Под мышкой она держала тонкий портфель. За её спиной маячила более высокая валькирия помоложе, одетая точно так же и тоже державшая под мышкой атташе-кейс.

— Это и есть Фрэнк Абигнейл? — спросила меньшая у жандарма, стоявшего слева. Он заслонил меня, вытянув руку ладонью вперед и огрызнувшись:

— Не твоё дело! В любом случае, посетителей к нему не допускают. Если этот человек твой друг, поговорить с ним тебе не позволят.

Сверкнув синими глазами, она расправила плечи.

— Я поговорю с ним, офицер, а вы снимете с него эти цепи сию же секунду! — непререкаемым тоном осадила она его. Потом улыбнулась мне, окинув тёплым и ласковым взглядом.

— Вы ведь Фрэнк Абигнейл, не так ли? — спросила она на безупречном английском. — Можно звать вас просто Фрэнк?

Оба жандарма оцепенели от изумления, как два гризли, на которых вдруг нагло напал бурундук. Да я и сам, разинув рот, вытаращился на очаровательную незнакомку, требовавшую, чтобы, меня освободили от кандалов, и настроенную забрать меня у мучителей.

Протянув изящную руку, она положила её мне на плечо.

— Я инспектор Ян Лундстрём из шведской национальной полиции, — произнесла она, затем указала на симпатичную девушку позади себя. — А это мой помощник инспектор Керстен Берглунд, и прибыли мы, чтобы сопроводить вас в Швецию, где, как вы наверняка понимаете, вас ждёт уголовный процесс.

Говоря, она извлекла из кармана кожаное портмоне и открыла его, чтобы продемонстрировать французским офицерам документы и золотую бляху.

Озадаченный жандарм поглядел на напарника. Второй продемонстрировал стопку бумаг.

— Это её заключённый, — развёл он руками. — Снимай цепи.

И меня избавили от кандалов. Толпа зааплодировала, подкрепляя овацию свистом и топотом ног. Инспектор Лундстрём отвела меня в сторонку.

— Хочу, чтобы вы очень чётко уяснили себе кое-что, Фрэнк. В Швеции мы обычно не прибегаем к наручникам и прочим средствам ограничения свободы. Сама я никогда ими не пользуюсь. И во время путешествия ваша свобода не будет ограничена никоим образом. Но наш самолёт делает посадку в Дании, и моей стране пришлось внести залог, чтобы обеспечить ваш транзит через Данию. В подобных случаях это обычная процедура.

В Дании мы пробудем на земле всего час, Фрэнк. Но я несу ответственность перед французским правительством, перед датским правительством и своим собственным правительством за то, что доставлю вас в Швецию и вы не сбежите. Так вот, могу вас уверить, что вы не найдёте между французскими и шведскими тюрьмами ничего общего. Мы считаем, что с нашими заключёнными обращаются гуманно.

Но позвольте предупредить вас, Фрэнк, я вооружена. И Керстен вооружена. Мы обе в совершенстве владеем оружием. Если попробуете сбежать, если совершите попытку бегства, нам придётся стрелять в вас. А если мы будем стрелять в вас, Фрэнк, мы вас убьём. Ясно?

Говорила она это спокойно и без напора, вроде того, как подсказывают дорогу незнакомцу — охотно, но без особого дружелюбия. И приоткрыла сумочку солидных размеров, висевшую у неё на плече. Среди прочих вещиц явно выделялся профиль полуавтоматического пистолета 45 калибра.

Я перевёл взгляд на инспектора Берглунд. Та с ангельской улыбкой похлопала по собственной сумочке.

— Да, ясно, — на самом деле я считал, что она блефует. Ни одна из моих очаровательных конвоирш не походила на Анни Окли.[27]

— Мы готовы, — повернулась инспектор Лундстрём к кассирше. Кивнув, та позвала из комнаты позади ещё одного сотрудника. Тот провёл нас через кабинет за стойкой, через багажное отделение и через диспетчерскую прямо к трапу самолёта.

Если бы не мои обноски, мы выглядели бы обычной тройкой пассажиров. Но, судя по отсутствию интереса к моей персоне, меня, вероятно, просто принимали за хиппи.

Перед посадкой в Копенгагене в самолёте нас покормили. Обычная скудная авиационная трапеза, но очень вкусная — первая моя приличная еда со дня вынесения приговора. Мне она представлялась шикарным пиршеством, и я с трудом удержался, чтобы не принять предложения спутниц съесть и их порции.

В Дании мы пробыли дольше, чем ожидалось — два часа. Обе дамы тут же отвели меня в один из ресторанов аэропорта, заказав обильный ланч на всех троих, хотя никак не могли успеть проголодаться. Я догадывался, что они поступили так лишь затем, чтобы утолить мой адский голод, но не протестовал. А перед повторной посадкой в самолёт они купили мне несколько шоколадок и журналы на английском языке. Во время перелёта они общались со мной не как с заключённым, а как с другом. Настояли, чтобы я звал их по именам. Беседовали со мной, как друзья — расспрашивали о семье, о моих пристрастиях и антипатиях и вели разговор на прочие общепринятые темы.

Моей криминальной карьеры они коснулись лишь мельком, да и то, чтобы спросить об ужасающих условиях в тюрьме Перпиньян. Я с удивлением узнал, что отсидел в этом аду лишь полгода. Я совсем утратил счёт времени.

— Как иностранцу условное освобождение вам не полагалось, но судья имел право сократить вам срок, и именно так он и поступил, — сообщила Иэн. И я внезапно ощутил благодарность к суровому юристу, вынесшему мне приговор. Зная, что отсидел лишь шесть месяцев, я понял, что целый год в Перпиньяне не протянул бы. Это удавалось лишь немногим узникам.

Через полчаса после вылета из Копенгагена самолёт приземлился в Мальме, Швеция. К моему изумлению, мы сошли в Мальме, забрали багаж, и Иэн с Керстен повели меня к шведской черно-белой полицейской машине, ждавшей нас на стоянке аэропорта. За рулём сидел полицейский в форме. Он помог уложить наши чемоданы — вернее, чемоданы девушек, потому что у меня не было никаких вещей, — в багажник, а потом отвёз нас в полицейский участок деревушки Клиппан неподалёку от Мальмё.

Клиппанский полицейский участок меня заинтриговал, он больше смахивал на симпатичную старинную таверну, чем на оплот блюстителей порядка. Краснолицый улыбчивый сержант поздоровался с нами — с Иэн и Керстен по-шведски, а со мной по-английски почти без акцента. И пожал мне руку, будто я приехал к нему в гости.

— Я ждал вас, мистер Абигнейл. Все ваши бумаги я подготовил.

— Сержант, Фрэнку нужен доктор, — сказала Иэн по-английски. — Боюсь, он очень болен и нуждается в немедленной медицинской помощи.

Время шло к девяти вечера, но сержант лишь кивнул.

— Сию секунду, инспектор Лундстрём, — он поманил молодого полицейского, наблюдавшего за происходящим со стороны. — Карл, пожалуйста, отведи заключённого в отведённое ему помещение.

— Ja, min herre, — улыбался тот мне. — Следуйте за мной, пожалуйста.

Я шёл за ним в полнейшем недоумении. Если в Швеции так расшаркиваются перед уголовниками, то как же здесь обращаются с честным народом?

Он провёл меня по коридору к солидной дубовой двери, отпер её, распахнул и отступил в сторону, чтобы я вошёл. Переступив порог, я застыл, как громом поражённый.

Я оказался не в камере, а в квартире — огромной, просторной комнате с огромным венецианским окном с видом на деревню, широкой кроватью с резным изголовьем и изножьем, застеленной красочным покрывалом, с деревенской мебелью и отдельной ванной комнатой, где имелись и ванна, и душ. Стены украшали полотна с живописными сценами из прошлого Швеции, а со вкусом выбранные портьеры — пока распахнутые — позволяли отгородиться от любопытных взглядов прохожих.

— Надеюсь, вы скоро поправитесь, min herre, — сказал Карл с заметным акцентом, прежде чем закрыть дверь.

— Спасибо, — отозвался я, не зная, что ещё тут можно сказать, хотя сказать хотелось куда больше. После его ухода я внимательно осмотрел комнату. Стёкла в окнах были толстыми, сами окна не открывались, да и дверь открыть изнутри было невозможно, но это и не играло никакой роли. Удирать из такой тюрьмы я и не думал.

В ту ночь поспать в постели мне не пришлось. Минут через пять дверь снова отворилась, чтобы впустить Иэн и лысоватого, дружелюбного, но очень опытного врача.

— Разденьтесь, пожалуйста, — сказал он по-английски. Я заколебался, но Иэн не выказала ни малейшего желания выйти, поэтому я стащил свою убогую одежонку, смущаясь своей наготы. Однако на лице её не отражалось ничего, кроме озабоченности. Как я узнал впоследствии, для шведов нагота эротична лишь в соответствующих обстоятельствах.

В полнейшем молчании врач выстукивал, ощупывал, осматривал и выслушивал меня при помощи разнообразнейших инструментов, потом отложил инструменты и стетоскоп и кивнул.

— Этот человек страдает от дистрофии и авитаминоза, но что хуже всего, у него, по-моему, двусторонняя пневмония. Рекомендую вызвать скорую, инспектор.

— Да, доктор, — Иэн поспешно выбежала из комнаты.

Через полчаса меня устроили в отдельной палате небольшой, чистенькой и хорошо оборудованной больницы. Я пробыл там месяц, поправляясь, и всё это время у дверей моей палаты дежурил полицейский, но вёл он себя скорее как товарищ, а не охранник. И каждый день меня навещали Иэн, Керстен, сержант или Карл, всякий раз принося мне что-нибудь — букет, сладости, журнал или ещё какой-нибудь небольшой подарок.

За время моего пребывания в больнице меня ни разу не спросили о моих преступлениях, равно как не упоминали о предстоящем суде или выдвинутых против меня обвинениях.

В «камеру» меня вернули в конце месяца, перед ланчем, и в полдень Карл принёс мне меню.

— Кухни у нас нет, — извиняющимся тоном сообщил он. — Можете заказать из этого, что пожелаете, а мы принесём из кафе. Готовят там очень хорошо, уверяю вас.

Так оно и оказалось. Не прошло и месяца, как мой вес снова подполз к девяноста килограммам.

На следующий день после моей выписки из больницы Иэн навестила меня в сопровождении худого мужчины, лицо которого лучилось тихой радостью.

— Я инспектор Иэн Лундстрём из шведской национальной полиции, — официальным тоном произнесла она. — Должна сообщить вам, что вас задержат здесь на какое-то время, а также, что должна вас допросить. Это священник, он будет играть роль переводчика. Он безупречно говорит по-английски и знаком со всеми вашими американскими жаргонными выражениями и идиомами.

— Ой, да бросьте, Иэн, — поразился я, — вы и сами безупречно говорите по-английски! К чему это?

— Шведский закон требует, чтобы при допросе заключённого присутствовал переводчик, бегло владеющий языком заключённого, если тот иностранец, — всё так же корректно отвечала Иэн, словно видела меня впервые. — Кроме того, закон гласит, что у вас есть право на адвоката, и ваш адвокат должен постоянно присутствовать на каждом допросе. Поскольку вы не располагаете средствами на оплату услуг адвоката, правительство Швеции назначило вам общественного защитника. Её зовут Эльса Кристианссон, она встретится с вами сегодня же несколько позднее. Всё ли вы поняли из того, что я вам сказала?

— Прекрасно понял.

— Тогда увидимся завтра, — и она ушла.

Час спустя раздался стук в дверь, потом она распахнулась. Пришёл один из охранников с моим ужином — обильным и вкусным — и накрыл небольшой столик, словно он официант, а не тюремщик.

Вернувшись за посудой, он широко улыбнулся мне.

— Не хотите прогуляться? Правда, не покидая здания, пока я буду ходить туда-сюда, но я подумал, что, может, вам надоело сидеть взаперти.

Я вместе с ним сходил на кухню, где официант из расположенного по соседству ресторана забрал у него поднос и тарелки. На самом деле, кухней это помещение можно было назвать лишь условно — просто закоулок, где дежурные могли сварить себе кофе. Потом он устроил мне экскурсию по тюрьме — двухэтажному сооружению, вмещавшему только двадцать заключённых. В дверь каждой камеры он стучал, прежде чем открыть её, добродушно здоровался с обитателями и осведомлялся, не нуждаются ли они в чём. А прежде чем закрыть и запереть дверь, жизнерадостно желал каждому доброй ночи.

Когда я вернулся в свою камеру, Эльса Кристианссон уже ждала меня вместе с переводчиком — преподобным Карлом Грэком. Его присутствие меня удивило, но он объяснил, что миссис Кристианссон вообще не говорит по-английски. Не стала она и тратить время, расспрашивая меня. Просто подтвердила, что берётся за моё дело, а после сообщила, что будет на месте завтра утром, когда Иэн начнет допрос.

То, что моим адвокатом будет выступать эта женщина — высокая, миловидная, лет сорока, как я прикинул, невозмутимая и любезная — внушало мне опасения. Впрочем, выбора у меня не было. Средств, чтобы нанять адвоката себе по вкусу, у меня тоже не было. Все мои активы во Франции захватила французская полиция — во всяком случае, так я полагал. После ареста и во время содержания под стражей о моей добыче не упомянули ни разу, а после освобождения мне, ясное дело, не вернули ни гроша. А здесь, в Швеции, я уж никак не мог добраться до какого-нибудь из своих многочисленных тайников.

Иэн появилась следующим утром вместе с миссис Кристианссон и герре Грэком. Она тотчас принялась допрашивать меня о преступной деятельности в Швеции, а Берген переводил её вопросы миссис Кристианссон, сидевшей тихо, лишь время от времени кивая.

Во время первых двух допросов я вёл себя уклончиво. Либо отказывался отвечать, либо отвечал «Не помню» или «Не могу сказать».

На третий день Иэн не выдержала.

— Фрэнк! Фрэнк! — воскликнула она. — С какой стати вы держитесь так замкнуто? Так уклончиво? Вы здесь, вас будут судить, и вам же будет лучше, если будете честны со мной. Нам известно, кто вы, известно, что вы натворили, а вам известно, что у нас есть доказательства. Так почему же вы отказываетесь говорить?

— Потому что не хочу угодить в тюрьму на двадцать лет, даже в такую замечательную, как эта, — напрямик выложил я.

Берген перевёл это миссис Кристианссон. Отреагировали все трое совершенно неожиданно: расхохотались в голос, до слёз. Обычно так хохочут только над клоунами. Я смотрел на них в недоумении.

Иэн немного совладала с собой первая, но глядя на меня, она просто-таки сотрясалась от восторга.

— Двадцать лет? — наконец выдавила она из себя.

— Или пять лет, или десять, или сколько там ещё, — отвечал я с вызовом, возмущённый её отношением.

— Пять лет?! Десять лет?! — воскликнула Иэн. — Фрэнк, да предельный срок за вменяемые вам в вину преступления — один год, и я очень удивлюсь, если вам дадут по полной, ведь вы преступили закон впервые. Фрэнк, в нашей стране по суду более десяти лет редко получают даже убийцы и грабители банков. Вы совершили очень серьёзное преступление, но мы считаем год тюремного заключения очень серьёзным наказанием, и уверяю, это самое большее, к чему вас могут приговорить.

И я выдал ей чистосердечное признание, во всех подробностях изложив все свои махинации в Швеции, какие мог припомнить. Неделю спустя я предстал в Мальме перед судом из восьмерых присяжных, признавшим меня виновным и назначившим наказание, поскольку моё признание исключало какую-либо вероятность того, что я невиновен.

И всё же я едва не добился отмены приговора. Вернее, миссис Кристианссон. Она изумила меня, по окончании обвинительных показаний поставив под вопрос правомочность суда. Абигнейла обвиняют «в крупном мошенничестве при помощи чеков», сказала она председателю суда.

— Я хочу указать суду, что представленные здесь орудия преступления согласно шведскому закону — отнюдь не чеки, — возразила она. — Эти орудия он изготовил самостоятельно. Они никогда не были чеками, и не являются таковыми в настоящее время.

Согласно шведскому закону, Ваша честь, эти орудия нельзя признать чеками, поскольку это полная подделка. Согласно нашему закону, Ваша честь, мой клиент не пускал в ход фальшивые чеки, поскольку данные орудия преступления не чеки, а просто его собственные изделия, и потому обвинения с него следует снять.

Обвинения с меня не сняли, но всё же смягчили до мелкого мошенничества, что-то вроде выманивания денег обманом, и присяжные приговорили меня к шести месяцам тюремного заключения. Считая это победой, я принялся с энтузиазмом благодарить миссис Кристианссон, которую вердикт тоже порадовал. Меня вернули в камеру, клиппанской тюрьмы, и на следующий день Иэн наведалась, чтобы поздравить меня.

Но принесла она и тревожные вести. Отбывать срок мне придётся не в удобной и уютной гостинице в Клиппане. Вместо этого меня переводят в государственное исправительное учреждение в Мальмё, расположенное в городке университета Лунд — старейшего колледжа в Европе.

— Вот увидите, эта тюрьма совсем не похожа на французские. Вообще говоря, она совсем не похожа и на ваши американские тюрьмы, — убеждала меня Иэн.

Мои опасения рассеялись, когда меня доставили в тюрьму, прозванную в университетском городке «Криминальной Палатой». Атмосфера Палаты ничуть не напоминала о тюрьме — ни оград, ни сторожевых вышек, ни решёток, ни электрических ворот или дверей. Её невозможно было отличить от прочих мощных, величественных зданий городка. Фактически, заведение было совершенно открытым.

Меня зарегистрировали и под конвоем отвели в мои апартаменты, так как я больше не могу называть шведские комнаты заключения камерами. Моя комната в Палате оказалась чуть поменьше, но столь же комфортабельной, с теми же удобствами и мебелью, что и в Клиппане.

Тюремные правила там были очень снисходительными, меры пресечения — мягкими. Можно было носить собственную одежду, а поскольку у меня был лишь один комплект вещей, меня сопроводили в городской магазин одежды, где обеспечили ещё двумя сменами.

Мне была предоставлена неограниченная свобода читать и получать письма или иные почтовые отправления, причём почту мою не перлюстрировали. Поскольку в Палате проживала всего сотня заключённых и содержать собственную кухню представлялось экономически нецелесообразным, еду заключённым приносили из окрестных ресторанов, каждый мог в разумных пределах выбирать собственное меню.

Содержали в Палате заключённых обоих полов. В заведении было несколько женщин, но сожительство между заключёнными не допускалось. Допускались интимные свидания с супругами, а также друзьями или подружками с воли. Заключённые могли свободно передвигаться по зданию с семи утра до десяти вечера, а принимать посетителей в собственных квартирах — ежедневно с четырёх до десяти вечера. Запирали комнаты в десять вечера — комендантский час в Палате.

Совершивших тяжкие преступления в Палате не держали. Мои товарищи по заключению были чековыми мошенниками, угонщиками автомобилей, растратчиками и тому подобными преступниками, не прибегавшими к насилию. Однако заключённых сортировали по многоместным спальням соответственно возрасту, полу и роду преступлений. Меня поселили в спальне фальшивомонетчиков и мошенников моего возраста.

В шведских тюрьмах и в самом деле стараются исправить преступников. Мне сказали, что отбывая срок, я могу либо посещать занятия в университете, либо работать на парашютной фабрике, расположенной на территории тюрьмы. А могу и просто отсидеть свой срок в Палате. Если пойду учиться, моё обучение и всё необходимое оплатит шведское правительство. Если решу работать на фабрике, мне будут платить по той же ставке, что и вольнонаёмным рабочим той же квалификации.

Сбежать оттуда было бы проще простого, если бы не одно обстоятельство. Шведы уже давным-давно ввели паспортную систему. Паспорта у них спрашивают редко, но любой полицейский имеет право потребовать от любого гражданина предъявить документы. Документы нужны и для того, чтобы пересечь любую границу, и на международном поезде или самолёте. У меня же их не было. Как не было и денег.

Но вообще-то мне было на это наплевать. Мысль о бегстве даже не посещала мою голову. Тюрьма в Мальме пришлась мне очень по душе. Как-то раз, к великому моему изумлению, меня явился проведать молодой банковский клерк, принеся с собой корзинку со свежими фруктами и шведскими сырами.

— Я подумал, что, может, вам хочется знать, что у меня не было никаких проблем из-за того, что вы обналичили чек у меня, — сообщил этот молодой человек. — Кроме того, мне хотелось, чтобы вы знали, что я не держу на вас зла. Наверно, очень трудно сидеть в тюрьме.

А я ведь надул этого парнишку по полной программе. Больше того, я подружился с ним, даже навещал его дома, чтобы провернуть свою аферу. И жест его искренне меня тронул.

Я и работал на парашютной фабрике, и посещал занятия. Я обучался промышленной графике, хотя в некоторых техниках, преподававшихся в Лунде, я поднаторел побольше, чем сами преподаватели.

Полгода пролетели быстро, даже чересчур. На четвёртый месяц миссис Кристианссон явилась с тревожными новостями. Правительства Италии, Испании, Турции, Германии, Англии, Швейцарии, Греции, Дании, Норвегии, Египта, Ливана и Кипра прислали официальные запросы об экстрадиции, чтобы я отбыл надлежащее наказание, и очерёдность была установлена в соответствующем порядке. Меня должны были сдать на руки итальянским властям, а им уже предстояло решить, какой стране меня передать после уплаты долгов итальянцам.

Один из моих товарищей по заключению в Палате уже отсидел срок в итальянской тюрьме, и рассказанные им ужасы убедили меня, что итальянские тюрьмы ничуть не лучше, а то и похуже Перпиньяна. Миссис Кристианссон тоже слышала, что условия в итальянских пенитенциарных учреждениях крайне тяжелы и бесчеловечны. Сверх того, она располагала сведениями, что итальянские судьи и присяжные не отличаются снисходительностью к уголовникам.

И мы затеяли решительную кампанию по предотвращению экстрадиции в Италию. Я засыпал судью, председательствовавшего на моём процессе, министра юстиции и даже самого короля петициями и просьбами об убежище, умоляя разрешить мне после освобождения остаться в Швеции или, в крайнем случае, депортировать в родные Соединённые Штаты. Я подчеркивал, что куда бы меня ни отправили, если мне откажут в пристанище в Швеции, меня будут карать за одно и то же преступление снова и снова и, вероятно, до самого конца жизни швырять из тюрьмы в тюрьму.

Все мои прошения до единого отвергли. Экстрадиция в Италию казалась неминуемой. В ночь перед тем, как меня должны были передать в руки итальянских властей, я лежал в постели без сна, в отчаянии пытаясь изобрести какой-нибудь план побега, чувствуя, что просто не переживу заключения в Италии, если тюремные условия там хотя бы на йоту соответствуют тому, что мне рассказывали, и искренне считая, что лучше уж погибнуть при попытке к бегству, чем сдохнуть в кошмарной дыре вроде Перпиньяна.

А вскоре после полуночи явился охранник.

— Одевайся, Фрэнк, и собирай все свои пожитки, — велел он мне. — За тобой приехали.

— Кто приехал? — встревожившись, сел я в постели. — Мне сказали, что итальянцы должны приехать за мной только утром.

— Это не они. Это шведские офицеры.

— Шведские офицеры?! — воскликнул я. — А им-то что от меня надо?

— Не знаю, — покачал он головой. — Но у них есть все необходимые бумаги, чтобы взять тебя под стражу.

Он проводил меня из Палаты к полицейской машине, стоявшей у бордюра. Полицейский в форме, распахнув дверцу, жестом пригласил меня сесть позади него, сообщив:

— Вас хочет видеть судья.

Меня отвезли к дому судьи — к скромному особнячку в приятном районе, меня впустила жена судьи. Полицейские остались на улице. Проводив меня в кабинет, она указала на большое кожаное кресло, любезно пригласив:

— Присаживайтесь, мистер Абигнейл. Я принесу вам чаю, а судья скоро подойдёт. — Её английский был безупречен.

Судья, пришедший минут через пять, тоже говорил по-английски очень бегло. Поздоровавшись, он уселся за стол и пару минут молча разглядывал меня. Я не проронил ни слова, хотя на языке у меня вертелось не меньше дюжины вопросов.

Наконец, судья нарушил молчание, мягко и неспешно проговорив:

— Молодой человек, ваше дело не выходит у меня из головы уже несколько дней. Правду говоря, я сделал немало запросов по поводу вашего прошлого и вашего дела. Вы незаурядный человек, мистер Абигнейл и, по-моему, можете внести достойный общественный вклад, не только для своей страны, но и для всего мира, если только изберёте иной курс. Прискорбно, что вы совершили те ошибки, что совершили. — Он сделал паузу.

— Да, сэр, — кротко отозвался я в надежде, что меня пригласили не только ради нотации.

— Мы оба сознаем, молодой человек, что если вас завтра вернут в Италию, вас вполне может ждать двадцатилетний срок, — продолжал судья. — Мне немного знакомы итальянские тюрьмы, мистер Абигнейл. Они очень похожи на французские. А когда вы отсидите свой срок, вас передадут Испании, как я понимаю. Как вы указывали в своем прошении, остаток жизни вы можете провести в европейских тюрьмах.

И мы почти ничего не можем с этим поделать, мистер Абигнейл. Мы должны удовлетворить требование Италии об экстрадиции, так же как Франция удовлетворила наше. А нарушать закон безнаказанно нельзя, сэр. Он снова примолк.

— Знаю, сэр, — пробормотал я, чувствуя, как угасает надежда. — Я бы хотел остаться здесь, но понимаю, что не могу.

Встав, он принялся вышагивать по кабинету, продолжая говорить.

— А что, если бы вам предоставили шанс начать жизнь снова, мистер Абигнейл? Как по-вашему, вы могли бы избрать на этот раз более конструктивный путь?

— Да, сэр, если бы такой шанс у меня был.

— И вы усвоили урок, как говорят учителя? — поджал он губы.

— Да, сэр, очень хорошо усвоил, — передо мной снова забрезжил лучик надежды.

Снова усевшись, он глядел на меня добрую минуту и наконец кивнул.

— Сегодня вечером, мистер Абигнейл, я сделал нечто такое, чему даже сам удивляюсь. Скажи мне кто-нибудь пару недель назад, что я пойду на это, я бы счёл его сумасшедшим.

Сегодня вечером, молодой человек, я позвонил своему другу из американского посольства и высказал официальную просьбу, согласно шведским законам лишающую вас всех прав. Я попросил его аннулировать ваш американский паспорт, мистер Абигнейл. И он это сделал.

Я вытаращился на него, и, судя по его едва заметной усмешке, моё изумление не прошло незамеченным. Его поступок поставил меня в тупик, но скоро моё недоумение развеялось.

— Теперь вы в Швеции нежеланный и нелегальный нерезидент, мистер Абигнейл, — с улыбкой пояснил судья. — И я могу официально отдать приказ о вашей депортации в Соединённые Штаты, невзирая ни на какие требования об экстрадиции. Через две-три минуты, мистер Абигнейл, я прикажу дожидающимся на улице офицерам отвезти вас в аэропорт и посадить на самолёт, следующий в Нью-Йорк. Все приготовления уже сделаны.

Конечно, вам следует понимать, что полиция Вашей родной страны будет ожидать вас для ареста, как только вы сойдёте на землю. Там вас тоже разыскивают как преступника, сэр, и я счёл нужным уведомить власти о своих действиях. ФБР известен рейс, которым вы прилетите, и время прибытия.

Не сомневаюсь, что в родной стране вы предстанете перед судом. Но там, молодой человек, вы хотя бы окажетесь среди своих соотечественников, и, я уверен, ваша семья поддержит вас и будет навещать в тюрьме, если вас осудят. Однако, если вы не в курсе, сообщаю, что как только вы отбудете свой срок в Америке, ни одна из упомянутых стран не сможет потребовать вашей экстрадиции. Законы Соединённых Штатов запрещают вашу экстрадицию с родины за рубеж.

Я пошёл на это, молодой человек, потому что считаю, что это в общих интересах, особенно в ваших собственных. Полагаю, когда вы отдадите долги своей стране, вас ждёт плодотворная и счастливая жизнь… Я поставил на кон собственную репутацию, мистер Абигнейл. Надеюсь, вы меня не подведёте.

Мне хотелось обнять и расцеловать его. Но вместо этого я затряс ему руку, слёзно обещая сделать в будущем что-нибудь стоящее. И нарушил это обещание через каких-то восемнадцать часов.

Полицейские отвезли меня в аэропорт, где, к моей радости, дожидалась Иэн, чтобы взять меня под свою опеку. При ней был большой конверт с моим паспортом, остальными моими бумагами и деньгами, заработанными мной на тюремной парашютной фабрике. Прежде чем передать конверт пилоту, она вручила мне двадцатидолларовую купюру на карманные расходы.

— Этого человека депортируют, — сообщила она командиру корабля. — В Нью-Йорке представители властей Соединённых Штатов встретят самолёт и возьмут его под арест. А вы вернёте ему это имущество.

Повернувшись, она взяла меня за руку, серьёзно проговорив:

— До свидания, Фрэнк, удачи. Надеюсь, вас ждёт счастливое будущее.

Я поцеловал её на глазах у изумлённого пилота и стюардессы. До тех пор я не делал никаких попыток домогаться Иэн, да и сейчас поцелуй выражал лишь искреннее восхищение.

— Я никогда вас не забуду, — пообещал я. И не забыл. В моей памяти Иэн Лундстрём навсегда запечатлелась как замечательный, добрый человек, очаровательный друг, всегда готовый прийти на помощь.

Перелёт до Нью-Йорка проходил без посадок. Меня усадили впереди, у кабины, где экипаж мог приглядывать за мной, но в остальном ко мне относились, как к остальным пассажирам. В полёте я пользовался той же свободой, что и мои попутчики. Не знаю, когда я начал подумывать о том, чтобы ускользнуть от ожидавших блюстителей порядка, да и почему вдруг почувствовал искушение обмануть доверие судьи.

Быть может, всё началось с воспоминания о кратком пребывании в бостонской камере предварительного заключения с убогим вытрезвителем и жалкими камерами. По сравнению с Перпиньяном она определённо казалась номером-люкс, но если американские тюрьмы из того же разряда, то сидеть мне в них не хотелось. Шесть месяцев в клиппанской тюрьме разбаловали меня.

Летел я на лайнере VC-10 компании British Waycount — самолёте, знакомом мне как свои пять пальцев. Однажды пилот British Overseas Airways Corporation устроил мне подробнейшую экскурсию по VC-10, изложив все его конструктивные особенности, вплоть до устройства туалетов.

По опыту прошлых полётов я знал, что лайнер сядет на тринадцатой ВПП аэропорта Кеннеди, и путь до терминала займёт около десяти минут.

Минут за десять до захода на посадку я встал, небрежной походкой направился в туалет и заперся в нём. Пошарив внизу, я нащупал защёлки, расположенные, как мне было известно, в основании унитаза, открыл и повернул их и вытащил весь унитаз — автономный туалет, — и увидел лючок размерами 40 на 50 сантиметров, закрывающий отверстие для вакуумного отсоса, используемого при обслуживании самолёта на земле.

И принялся ждать. Когда самолёт коснулся земли, его тряхнуло, а затем, когда пилот переключил двигатели на реверс и воспользовался закрылками, как тормозами, скорость машины упала. Я знал, что в конце посадочной полосы самолёт почти совсем замрёт, заворачивая на рулежную дорожку, ведущую к терминалу. Решив, что этот момент вот-вот настанет, я втиснулся в дыру туалета, открыл лючок и ужом просочился в него, уцепившись пальцами за края люка и раскачиваясь метрах в трёх над бетонной полосой. Я знал, что как только я открыл люк, в кабине раздался сигнал тревоги, но по опыту прошлых полётов знал и то, что люк часто приоткрывается из-за тряски при посадке, и пилот, поскольку самолёт уже на земле, обычно просто отключает сигнал, ведь открытый люк не представляет ни малейшей угрозы.

Вообще-то мне было наплевать, придерживается пилот этого обычая или нет. Мы сели ночью. Когда исполинский лайнер замедлился почти до остановки, я разжал руки и пустился бежать.

Я ринулся прямо поперёк дорожки во тьму, и позже узнал, что моё бегство прошло незамеченным, и никто не мог понять, каким образом я улизнул, пока разъярённый О'Рейли вместе с другими агентами ФБР не обыскал самолёт и не наткнулся на извлечённый унитаз.

Добравшись до края аэропорта со стороны шоссе Ван-Уик, я перебрался через сетчатый забор и проголосовал проезжавшему такси.

— Центральный вокзал, — распорядился я. Приехав на вокзал, я расплатился, разменяв двадцатидолларовую купюру, и поездом отправился в Бронкс.

Домой я не поехал, понимая, что и квартира матери, и квартира отца находятся под наблюдением, но позвонил сначала маме, а потом папе. Голоса их я услышал впервые за пять с лишним лет, и оба раза разговоры кончились тем, что мы с мамой, потом с папой едва лепетали сквозь слёзы. Перед уговорами прийти к кому-нибудь из них домой и сдаться властям я устоял. И хотя меня терзали угрызения совести за то, что я не сдержал слово, данное судье из Мальме, тюремной жизнью я был сыт по горло.

Вообще-то в Бронкс я отправился, чтобы повидать девушку, у которой оставил на хранение кое-какие деньги и одежду, причём в кармане одного из костюмов лежали ключи от депозитной ячейки сейфа монреальского банка. Моё появление её изумило.

— Боже милостивый, Фрэнк! — воскликнула она. — А я думала, ты пропал окончательно. Ещё день-другой, и я бы твои деньги потратила, а вещи отдала Армии Спасения.

Задерживаться, чтобы поразвлечься, я не стал, не зная толком, скольких и каких именно, из моих подружек и знакомых ФБР вычислило, но не сомневался, что о некоторых наверняка пронюхали. Схватив вещи, я отдал ей все деньги, кроме пятидесяти долларов, и поспешил на поезд до Монреаля.

В монреальском сейфе у меня лежало двадцать тысяч долларов, и я намеревался, забрав деньги, первым же рейсом умотать в Сан-Паулу, Бразилия, и там лечь на дно. В тюрьме можно нахвататься любопытных сведений, и в Палате я узнал, что Бразилия и Соединённые Штаты договора об экстрадиции не заключали. А поскольку в Бразилии я никаких преступлений не совершал, то считал, что буду там в полной безопасности, и бразильские власти откажутся выдать меня, даже если я попадусь им в руки.

Деньги я забрал, а вот улететь мне так и не удалось. Я как раз стоял в очереди за билетом в монреальском аэропорту, когда кто-то постучал меня по плечу. Обернувшись, я увидел высокого мускулистого мужчину с приятным лицом, облачённого в мундир Королевской канадской конной полиции.

— Фрэнк Абигнейл, я констебль Джеймс Гастингс, вы арестованы, — с дружелюбной улыбкой сказал кавалерист.

Назавтра меня отвезли к границе между штатом Нью-Йорк и Канадой и сдали с рук на руки пограничному патрулю США, препоручившему меня агентам ФБР, а уж те доставили меня в Нью-Йорк, устроив в федеральную тюрьму.

Затем я предстал перед мировым судьёй, предъявившим мне обвинение, назначившим залог в 250 тысяч долларов и водворившим обратно в тюрьму ожидать решения прокуратуры, где именно я предстану перед судом. Два месяца спустя верх взял федеральный прокурор из Северного округа Джорджии, и федеральные маршалы доставили меня в тюрьму округа Фултон, штат Джорджия, дожидаться суда.

Фултонская окружная тюрьма кишела паразитами, как сущий тараканий питомник.

— Дело скверное, мужик, — сказал мне другой заключённый, с которым я познакомился в комнате отдыха нашего блока. — Единственное пристойное местечко в этом заведении — лазарет, но чтобы туда попасть, надо просто помирать.

Единственной пристойной вещью в комнате отдыха был таксофон. Сунув в щель десятицентовик, я набрал номер дежурного сержанта.

— Говорит доктор Джон Пецки, — авторитетным тоном заявил я. — У вас в заключении находится мой пациент, некто Фрэнк Абигнейл. Мистер Абигнейл страдает тяжёлой формой диабета, подвержен частым приступам, доходящим до коматозного состояния, и я был бы искренне признателен, сержант, если бы вы могли поместить его в своё терапевтическое отделение, где я мог бы его навещать и обеспечить надлежащий уход.

Не прошло и получаса, как явился тюремщик, чтобы отвести меня в лазарет, а сокамерники, слышавшие мой разговор, только восхищённо ухмылялись мне вслед.

Через неделю меня забрал оттуда федеральный маршал, чтобы до суда перевезти в федеральную тюрьму Атланты. Из этой-то тюрьмы я и совершил один из уморительнейших побегов в её истории. По крайней мере, я его счёл забавным, и по сей день вспоминаю этот эпизод с усмешкой, хотя есть и те, кто придерживается в точности противоположного мнения.

На самом деле, с моей стороны это было не столько побегом, сколько освобождением при моём посильном содействии, ставшим реальностью благодаря удачному и своевременному стечению обстоятельств. В кутузку меня упекли как раз в тот период, когда тюрьмы США осаждали борцы за права человека, дотошно проверяли комитеты Конгресса и обследовали агенты министерства юстиции. Тюремная инспекция работала сверхурочно, инкогнито и под прикрытием, наживая в лице тюремной администрации и охраны противников и вечных врагов.

Я же окунулся в эту атмосферу в самых подходящих условиях. Сопроводительных бумаг у маршала, доставившего меня в это заведение, не было, как не было и терпения.

Офицер, регистрирующий доставленных, так и засыпал маршала вопросами. Кто я такой? Почему меня сюда помещают? И почему у маршала нет надлежащих бумаг?

И тут, не выдержав, маршал выплюнул:

— Он здесь по постановлению суда! Просто суньте его в хренову камеру и давайте жрать, пока мы за ним не приедем.

Регистратор неохотно принял меня под охрану. У него попросту не было иного выхода: маршал устремился прочь, яростно хлопнув дверью. В свете того, что я узнал позже, по-моему, я мог бы запросто выйти следом, и никто бы меня не остановил.

— Очередной херов тюремный инспектор, а? — ворчал тюремщик, конвоировавший меня в камеру.

— Да нет, это не обо мне. Я жду суда, — чистосердечно признался я.

— Ага, как же, — фыркнул он, с лязгом захлопывая дверь камеры. — Считаете себя хитрожопее всех, да? Из-за ваших ублюдков за последний месяц выперли двоих наших ребят. Мы уж научились вас засекать, козлы.

Мне не дали белой робы, как другим заключённым, позволив остаться в обычной одежде. Ещё я заметил, что поместили меня в камеру если и не шикарную, то весьма и весьма пригодную для жилья. Кормили меня хорошо и ежедневно приносили выходившие в Атланте газеты, обычно сопровождая их едкими комментариями.

Меня ни разу не назвали по имени, только «стукач», «шпион», «агент», «007» и тому подобными презрительными прозвищами, намекавшими на мой предполагаемый статус тюремного инспектора. Читая местные газеты, дважды за первую неделю опубликовавшие статьи об условиях содержания в федеральных местах лишения свободы, я понял, что персонал этого пенитенциарного заведения и в самом деле подозревает, будто я федеральный агент, работающий под прикрытием.

Будь это так, им не о чем было бы беспокоиться, но меня повергло в недоумение, что такое множество влиятельных людей в американских тюрьмах позорят нацию. Эту тюрьму я счёл великолепной. До стандартов Мальмё не дотягивает, но куда лучше, чем некоторые мотели, где мне доводилось останавливаться.

Впрочем, если тюремщикам хочется, чтобы я был тюремным инспектором, то я им стану. И я связался с подружкой из Атланты, до сих пор хранившей мне верность. Назвать тюремные правила очень уж мягкими было нельзя, но раз в неделю они позволяли сделать телефонный звонок без прослушивания. И когда настала моя очередь, я позвал к телефону именно её.

— Слушай, я знаю, что нужно, чтобы выбраться отсюда, — сказал я ей. — А ты выясни, что нужно, чтобы попасть сюда, сделаешь?

Звали её Джин Себринг, и особо утруждаться, чтобы попасть ко мне, ей даже не пришлось. Он просто назвалась моей подружкой — точнее, невестой — и тотчас получила разрешение на свидание. Увиделись мы через стол в одной из больших комнат для свиданий. Нас разделяла стеклянная перегородка метровой высоты с отверстием, затянутым металлической сеткой, сквозь которую и можно было поговорить. В обоих концах стояло по охраннику, но оба вне пределов слышимости.

— Если хотите что-нибудь передать ему, поднимите эту вещь, и мы кивнем, если это разрешается, — проинструктировал её один.

План я состряпал ещё до прихода Джин, понимая, что он может оказаться лишь упражнением для ума, но считал, что попытаться стоит. Однако сначала требовалось убедить Джин помочь мне, потому что без помощи с воли план и гроша ломаного не стоил. Убедить её оказалось несложно.

— Разумеется, почему бы и нет? — заулыбалась она. — По-моему, будет чертовски забавно, если тебе удастся это провернуть.

— А ты встречалась с агентом ФБР по имени Шон О'Рейли или говорила с ним? — поинтересовался я.

В ответ она кивнула.

— По правде, он оставил мне свою визитку, когда приходил выпытывать про тебя.

— Замечательно! — обрадовался я. — По-моему, дело на мази, детка.

И дело пошло. На той же неделе Джин, представившись внештатным корреспондентом журнала, наведалась в Управление тюрем США в Вашингтоне, округ Колумбия, и вытянула интервью у инспектора К. У. Данлэпа, якобы по поводу мер пожарной безопасности в федеральных местах лишения свободы. Разыграла она всё как по нотам, но, нужно отдать ей должное, Джин была не только талантлива, но и шикарна, образована и обаятельна — такая женщина разговорила бы любого молчуна.

Уже выходя, она на пороге обернулась.

— Ах, да, инспектор, не дадите ли свою визитную карточку на случай, если у меня вдруг всплывёт какой-нибудь ещё вопрос, и надо будет вам позвонить?

Данлэп тотчас вручил ей свою карточку.

Она со смехом рассказала мне о своём успехе во время следующего свидания, в ходе которого подняла вверх визитку Данлэпа, и когда один из тюремщиков кивнул, передала её мне поверх перегородки.

Её визиты лишь укрепили тюремщиков в убеждении, что я подсадная утка Управления тюрем.

— Кто она такая — твоя секретарша или тоже тюремный инспектор? — полюбопытствовал один охранник, конвоируя меня обратно в камеру.

— Девушка, на которой я собираюсь жениться, — жизнерадостно ответил я.

На той же неделе Джин наведалась в печатный салон.

— Мой отец переехал на новую квартиру, и у него сменился телефон, — сказала она печатнику. — Я хочу в подарок к новоселью подарить ему пятьсот визитных карточек. Хочу, чтобы они выглядели точь-в-точь, как эта, но с новыми номерами домашнего и рабочего телефонов. — И отдала ему карточку О'Рейли.

Новые телефонные номера О'Рейли были номерами таксофонов, стоявших бок о бок в торговом пассаже Атланты.

Заказ Джин печатник выполнил за три дня. Одну из карточек она передала мне во время следующего визита, и мы окончательно утрясли наши планы. Джин сообщила, что привлекла на помощь одного приятеля, просто на всякий случай.

— Конечно, посвящать его в детали я не стала, просто сказала, что мы затеваем розыгрыш.

— Ладно, попробуем завтра вечером. Будем надеяться, что эти телефоны около девяти вечера никому не понадобятся.

На следующий день незадолго до девяти вечера я окликнул дежурного по блоку, с которым специально регулярно дружелюбно пикировался.

— Слушай, Рик, тут кое-что затевается, и мне нужно повидаться с дежурным лейтенантом. Вы были правы на мой счёт, я тюремный инспектор. Вот моя карточка. — Я вручил ему карточку Данлэпа, где был указан только его рабочий номер в Вашингтоне. Если кто и надумает позвонить в Управление тюрем, то услышит лишь, что управление закрыто.

Изучив визитку, Рик рассмеялся.

— Боже мой, мы так и думали! — фыркнул он. — То-то Комбс порадуется! Пошли.

Открыв дверь камеры, он повёл меня в кабинет лейтенанта Комбса.

Лейтенанту было не менее приятно узнать, что я тюремный инспектор, как он и подозревал.

— Мы вас сразу раскусили, — дружелюбно проворчал он, бросив взгляд на карточку Данлэпа и швырнув её на стол.

— Ну, это всё равно раскрылось бы во вторник, — осклабился я. — И, скажу я вам, ребята, тревожиться вам не о чем. Вы командуете чистеньким, аккуратным кораблём, как раз такими управление и гордится. Мой рапорт придётся вам по душе.

Лицо Комбса засветилось от удовольствия, и я очертя голову ринулся блефовать.

— Но сейчас мне нужно позаботиться о более неотложном деле. Мне нужно связаться с этим агентом ФБР. Вы можете вызвонить его для меня? Он наверняка ещё сидит на работе. — Я протянул ему подправленную визитку с именем и должностью О'Рейли в ФБР и двумя липовыми телефонными номерами.

Комбс не колебался. Снял трубку и набрал «рабочий» номер.

— Читал я про этого типа О'Рейли, — заметил он, накручивая диск телефона. — Вроде бы для грабителей банков он сущий ад на колёсах.

«Рабочий» телефон зазвонил. Джин ответила после второго звонка.

— Добрый вечер, Федеральное Бюро Расследований. Чем я могу вам помочь?

— Да, инспектор О'Рейли на месте? — осведомился Комбс. — Это Комбс из федеральной тюрьмы. У нас тут человек хочет с ним поговорить. — И даже не дожидаясь, пока «О'Рейли» ответит, передал трубку мне. — Говорит, сейчас соединит.

Выждав надлежащие секунд пять, я начал свое представление.

— Да, инспектор О'Рейли? Меня зовут Данлэп, К. У. Данлэп, из Управления тюрем. Если у вас список под рукой, мой личный код 16295-А… Да, правильно… Я сейчас здесь, но сказал этим людям, кто я такой… Пришлось… Да…

Послушайте, инспектор О'Рейли, я тут наткнулся на кое-какие сведения по поводу дела из Филли, над которым вы работаете, и мне нужно передать их вам сегодня же ночью… Нет, сэр, по телефону не могу… слишком деликатные… Мне нужно увидеться с вами, и причем в течение часа… Время всё решает… А, вы… Не беспокойтесь, эти ребята не раскроют вашу легенду… Нет, это займёт всего десять минут… Секундочку, дайте поговорить с лейтенантом, он наверняка поддержит.

Прикрыв микрофон ладонью, я поглядел на Комбса.

— Господи, эти Дж. Эдгары Гуверы совсем чокнутые. Он работает под прикрытием над каким-то делом и не хочет допускать посторонних… какая-то затея из разряда «Усатый Пит»[28] или что-то в том же духе. Если он припаркуется перед воротами, могу я пойти переговорить с ним минут десять?

— Дьявол, — поморщился Комбс, — почему бы вам не позвонить своим ребятам, чтобы они вытащили вас здесь и сейчас? Вам ведь больше ничего здесь не нужно, так?

— Да. Но такие вещи нужно делать по инструкции. Во вторник за мной приедет федеральный маршал. Раз начальство хочет, чтобы всё делали только так, так и будем делать. И буду признателен, если вы, ребята, не проговоритесь, что я засветился. Но мне пришлось. Слишком уж крупное дело.

— Разумеется, встречайтесь со своим О'Рейли, — пожал плечами Комбс. — Дьявол, да сидите с ним хоть целый час, если хотите.

Я вернулся к телефону.

— О'Рейли, порядок… Ага, перед воротами… красно-белый Бьюик… Понял… Нет, никаких проблем. Они отличные ребята. В самом деле, не понимаю, с какой стати вы так чертовски осторожны. Они ведь тоже на нашей стороне.

Рик принес мне чашку кофе и стоял у окна, пока я попивал напиток, болтая с Комбсом.

— Вот ваш Бьюик, — сообщил Рик через четверть часа.

Комбс встал, захватив большое кольцо с ключами.

— Пойдёмте, я сам вас выпущу.

За его кабинетом обнаружился лифт, которым пользовался только персонал, и вниз мы съехали на нём, после чего Комбс проводил меня мимо охраны в небольшой вестибюль и отпер зарешеченные двери. Охранник с любопытством смотрел на происходящее, но от комментариев воздерживался. Выйдя за дверь, я неторопливой походкой двинулся по дорожке к обочине и стоящему там автомобилю. За рулём сидела Джин в мужском пиджаке, спрятав волосы под широкополой мужской шляпой.

— Класс! Удалось! — хихикнула она, как только я уселся в машину рядом с ней.

— Поглядим, быстро ли ты уберёшься отсюда к чертям, — ухмыльнулся я, не в силах сдержать ликования.

Она рванула с места, как гонщик, под визг палёной резины, будто на память оставив на асфальте чёрные следы шин. Отъехав подальше от тюрьмы, она снизила скорость, чтобы не привлекать внимания патрульных машин, а потом запутанным маршрутом поехала через Атланту к автовокзалу. Там, поцеловав её на прощание, я «Грейхаундом» направился в Нью-Йорк. А Джин вернулась домой, уложила вещи и перебралась в Монтану. Если её участие в этой авантюре и вскрылось, то официальных обвинений никто не выдвигал.

А вот тюремщики оказались в очень затруднительном положении. В протоколах ФБР записано, что поняв, как их провели, Комбс и Рик пытались оправдаться, заявив, будто я прибег к насилию. Однако, как заметил мудрец, всё тайное рано или поздно становится явным.

Понимая, что охотиться на меня будут денно и нощно, я снова решил бежать в Бразилию, но знал, что следует обождать, пока пыл охотников поостынет. А в ближайшие дни все пункты отправления из Соединённых Штатов, несомненно, будут находиться под пристальным наблюдением.

Моё бегство попало на первую полосу одной нью-йоркской газеты. «Фрэнк Абигнейл, известный полиции всего мира под прозвищем „Грабитель с большого неба“ и однажды спустивший себя в самолётный туалет, чтобы улизнуть от полиции, снова на воле…» — начиналась статья.

В Нью-Йорке у меня заначек не было, но Джин одолжила мне достаточно, чтобы продержаться, пока охота на меня не ослабеет. Отсидевшись в Квинсе, две недели спустя я добрался поездом до Вашингтона, где взял напрокат машину и поселился в мотеле в окрестностях столицы.

В Вашингтон я направился, потому что в банках по ту сторону Потомака, в Вирджинии, у меня было несколько заначек, а Вашингтон представлялся мне тихой гаванью благодаря многочисленному и очень пёстрому населению. Я думал, что там не привлеку вообще никакого внимания.

Но ошибался. Пробыв в мотеле всего лишь час, я случайно бросил взгляд за окно сквозь частично раздвинутые занавески, и увидел, как несколько полицейских перебежками занимают позиции вокруг этой секции мотеля. Потом я узнал, что портье — бывшая стюардесса — узнала меня сразу же, и после часа переживаний, стоит ли ей вмешиваться в это дело, всё же позвонила в полицию.

Лишь одно обстоятельство работало на меня, но в тот момент я об этом не знал. Получив весть, что меня загнали в угол, О'Рейли приказал полиции ничего не предпринимать, пока он не прибудет, чтобы лично возглавить операцию. О'Рейли, с которым мы мельком познакомились после предъявления мне обвинений, хотел провести этот арест лично.

Но пока что я пребывал на грани паники. Уже совсем стемнело, но эта секция домиков была ярко освещена и спереди, и сзади. Вряд ли тут доберёшься незамеченным до спасительной темноты за освещенными автостоянками.

Но я знал, что попытаться должен. Накинул плащ и выбежал из задней двери, но тут же осадил себя, размеренным шагом направившись к углу здания. Однако едва сделал пару шагов, как из-за угла выскочили двое полицейских, нацелив в меня пистолеты.

— Стоять, мистер, полиция! — командным тоном гаркнул один, прямо как в телесериале о полиции.

Я не остановился, продолжая шагать прямо навстречу черным зрачкам пистолетов, на ходу выхватывая бумажник.

— Дэйвис, ФБР, — бросил я, удивляясь собственной невозмутимости и стальным ноткам, зазвеневшим в голосе. — О'Рейли уже здесь?

Пистолеты опустились.

— Не знаю, сэр, — бойко доложил зычный. — Если да, то он там, с фасада.

— Ладно, — решительно отозвался. — Тогда держите этот участок под наблюдением. А я пойду выясню, подъехал ли О'Рейли.

Они отступили в сторонку, пропуская меня. А я, не оглядываясь, зашагал во тьму за автостоянкой.